Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Нашу дачу с той стороны, откуда мы подъехали, я сначала тоже едва узнал: новый забор, правда не трехметровый, но из фальшивого камня, тянулся до новых же зеленых металлических ворот. А дальше пока еще был старый штакетник, по обе его стороны торчали осенние цветы – голубенькие, словно выцветшие, такой кучей, как веник, но с нежными лепестками и коричневым сердечком. Я помню их с того самого раннего детства, откуда и воспоминаний еще нет, потому что ничто еще не было названо, и до сих пор так и не знаю, как они называются, а растут они сами, я их тут не сажал, но каждую осень они вянут последними – на них еще сверху падает первый снег.

– Merde, куда он сунул ключ от ворот? – Lila наконец нашла ключ в бесчисленных ящичках и кармашках «лендровера» и жала на него.

Свеженькие, еще даже без паутинок, ворота волшебно поехали вбок – из-за них нам навстречу, пропуская машину, шли Анри, махавший рукой, пожилая сухонькая женщина, на которую Лиля была мало похожа, и за ней, опасливо, девочка, державшая в руке куклу.

– Верочка! – крикнула Лиля, открыв дверцу. – Брось куклу, ты же уже большая, а я тебе книжные полки привезла, надо их достать в багажнике.

– Привет, очень рад вас всех видеть, – сказал Анри, протягивая руку Голубю и мне, хотя мне показалось, что он был не так уж и рад. – Qu’est-ce que c’est que «bagajnik»?

– C’est ici, – объяснила ему Lila, поднимая заднюю дверцу, но тут он как раз заметил поцарапанный бампер и вмятину на боковине и стал водить по ней пальцем.

– Там же есть парктроник, как ты могла так удариться? Ну ничего, не расстраивайся. Ты взяла справку для страховой компании?

– Это кто-то в нас въехал, пока мы ходили за краном, – сказала Лиля. – Мы спешили, и я не сразу заметила. Мы потом в Москве заявим, а там мы бы застряли до ночи.

Девочка тоже испуганно смотрела на вмятину, а пожилая сказала ей: «Пойдем, Верочка, пойдем». Лиля их задержала и представила, чуть подтолкнув рукой:

– Это моя мама, Герта Франциевна, а это Верочка.

– Очень приятно, – сказала Герта Франциевна, взяв девочку за ту руку, которая была без куклы. А та была словно немая, хотя на все кивала головой. – Вы нас отпустите? Мы еще придем. Становится прохладно, а у Верочки насморк, надо теплей одеться, и к тому же мы еще не доделали уроки.

– Как там в школе, все в порядке? – спросил я ее из вежливости.

– Да, спасибо, очень хорошая школа, я знаю, что это вы помогли.

– Ну, моя роль тут достаточно скромная, – сказал я. – Это Лиля сама… Она говорила мне, что вы тоже учительница? По какому предмету?

– По истории… Верочка, ну что ты тут слушаешь? Пойдем!

Но девочке было интересно, и я сказал скорее даже для нее, а не для бабушки:

– Мне кажется, история кончилась. Не в том смысле, в каком лет двадцать назад писал Фукуяма, а в том, что не стало стиля. Если нет стиля, то вообще непонятно, как отличить один век от другого. Как вы думаете?

– История – это то, о чем есть документы и артефакты, – сказала Герта Франциевна, и голос у нее сразу стал чуть скрипучим и назидательным.

– Alors, allons, выпьем, – сказал Анри, произнеся последнее слово вполне отчетливо и к месту по-русски. – Не переживай, моя дорогая, я понимаю, что в России полиции иногда надо врать и платить, иначе тут ничего не сделаешь.

– Подождите, а как же полки! – сказала Лиля. – Их надо сегодня же повесить на место.

– Oh, oui, я сам это сделаю позже, – сказал Анри. – Давайте сначала к столу, поднимем бокалы за встречу. Кстати, моя рука уже почти не болит, спасибо.

– Это не мне, это Георгию, он, может быть, тоже еще приедет.

– Кто еще приедет? – переспросил Анри у меня. – Qui d’autre va arriver?

– Ну, который оперировал тебе руку, – беспечно сказала Лиля. – Но, он, может, приедет, а может, и нет.

Под елками быстро темнело, хотя на полянке посредине было еще светло.

– Сядем на веранде, – сказал Анри. – Там есть обогреватель. Все твои теплые вещи на месте, Nicolas, ты, может, дашь какой-нибудь свитер твоему другу?

– Да, – сказал Голубь, – не помешает. А то мне пришлось надеть пиджак и плащ, я завтра должен быть в министерстве. Но если мы выпьем, то нам придется переночевать у вас?

– Это же дом Nicolas! – сказал Анри. – Это он тут хозяин…

– Возьмем обогреватель и ляжем в летнем домике, там три старых дивана.

– Ты возьмешь в своей комнате свитер, а я покажу тебе, что мы сделали с кухней, – сказала мне Lila. – Пойдем, а вы тут пока накрывайте.

На кухне был новый желтый кафель и новые, совершенно не дачные, мойка и полки, громоздились еще не полностью распакованные картонные ящики, и везде какие-то статуэтки и безделушки: страсбургские аисты и куколки из ниток в цветах их флага – непонятно, где она их столько взяла, у Анри таких вроде не было, он был минималист.

– Тебе не нравится? Мы не выбросили старую мебель, просто отнесли в сарай.

– Ну, вам же по договору жить тут еще два года, а может, и больше, а там и я тоже привыкну, – сказал я. – Человек ко всему привыкает. А если нет стиля, один век от другого и свою жизнь от чьей-то чужой все равно уже не отличишь, так что мне все равно.

– Я старалась, чтобы всем было хорошо.

– Так не бывает.

– Как ты думаешь, Хи приедет?

– Сомневаюсь. Я бы на его месте проехал мимо.

– Да, но ты – это ты, а он – это он.

Я поднялся наверх в свою комнату, которая осталась почти нетронутой, только на тахте сидела кукла, а на столе лежала раскрытая ученическая тетрадь, где рядом с картинкой яблока с красным бочком было старательно, но все равно криво выведено: «La pomme».

Я спустился вниз, где Анри уже доставал из холодильника, тоже нового, втиснутого рядом со старым, бутылки, салат и сыр и ставил все это на поднос.

– Божоле пока не будем открывать, оно пойдет под мясо, – сказал он бодро. – Я помню, мсье доктор любит шампанское. А вам что?

– Мне мартини, – сказала Lila. – А потом, может быть, виски.

– А мне, наверное, рюмку-другую коньяку, если есть. Раньше мы тут осенью, когда случались деньги, пили коньяк.

– Разумеется, есть, – сказал Анри. – Вон там, в шкафчике, достань сам, а то здесь у меня уже не помещается. Я тоже тебя поддержу. И захвати бокалы и рюмки, если не трудно.

Голубь