же как брат мне!..
— Да?
Алексей боялся дышать. Вот сейчас хлебнет воздуха всей грудью — и разлетится вдребезги, разнесет дом.
— Пей, братишка, пей!.. За Вовку, за… — Базулевич всхлипнул. — Ну, гады!
Доска качнулась, и вдруг рядом с Лешкой оказалась Смирнова.
— Леш, а Леш?.. Успокойся, Лешенька… Руку — больно!
В комнате истерично завизжали, зазвенела бьющаяся посуда, упала доска. В дверях, матерясь, давились гости. Алексея потянуло за ними. Прохладный воздух шибанул в ноздри, протрезвил немного. В центре двора Лешка увидел Петра Базулевича. Коленвальчатые руки шофера отталкивались от красных морд и втыкались в другие, такие же окровавленные. Лешка рванулся на помощь — и повис на чьих-то руках.
— Пусти! Пусти, су… ка! — хрустнуло в плечах, болью распахнуло рот, в глазах поплыло. — Петька, держись, я сейчас? Я!!
Базулевич лежал на земле, кто-то дотанцовывал на нем. Затем все исчезли, и Лешкины руки безжизненно упали вдоль тела, а сам — на колени рядом с Петром.
— Петь!.. Петя!
— Ничего, братишка, ничего… Со мной они не справятся… Я им… — бормотал Базулевич и размазывал по лицу густую юшку.
— Пошли домой, Петь. — Лешка помог ему встать.
— Все, братишка, дальше я сам… сам… Уйди, Леха, я сам…
Алексей стоял у ворот, смотрел, как грузная, неповоротливая фигура врезается в заборы, с трудом выворачивает на тротуар и рывками, точно бульдозер без тракториста, движется вперед. Теперь надо найти тех, кто бил Базулевича. Хотя бы одного…
Маленькая рука вцепилась в его плечо.
— Леша, подожди!
Худенькое тело прижалось к нему, затряслось в ознобе.
— Лешенька, не ходи туда, не бросай меня. Я так боюсь… Ты в крови весь, пойдем, умою.
Холодная струя с урчанием дробилась о железный желоб и беззвучно — о горячую Лешкину голову. Он вытерся подолом рубашки и попытался вспомнить, что же должен был сделать, куда собирался идти?
— Пошли, Лешенька.
Она посадила его на бревно, которое лежало у задней стены сарая, зажатое с двух сторон молодой крапивой. Алексей прислонился головой к нагретым за день бревнам. Дыхание было тяжелым, словно только что отмахал стометровку на время. Светка что-то говорила, целовала, размазывала тонкими пальцами капли, стекающие на щеки с волос. Вдруг он понял, что должен сделать, чтобы спрятаться от сверлящей боли, и обнял и подмял под себя вскрикнувшую Светку, покрыл ее лицо беспорядочными поцелуями. Она губами ловила его губы, пыталась удержать их, успокоить, но покоя-то Лешка и не хотел.
— Нет… Нет, Леш! — вырывалась она.
Алексей схватил ее за плечи и стукнул головой о стену. Протяжное эхо отозвалось внутри сарая, закудахтала курица. Смирнова, будто сломанная в пояснице, посунулась вперед и вбок, падая лицом на бревно. Лешка подхватил ее, перевернул на спину, а потом сорвал со Светки маленькие и тонкие трусики.
— И-и!.. — на выдохе всхлипнула она, напряглась всем телом, скрипнула ногтями по рубашке и сразу расслабилась, покорно замерла под ним…
Он уже оставил ее в покое, торопливо курил, стараясь не глядеть на Светку, потому что чувствовал к ней отвращение, а она все лежала неподвижно, как мертвая. Вдруг провела рукой по животу и бедрам, одергивая платье, перевернулась на бок и часто и прерывисто засопела, точно принюхивалась и никак не могла разобрать, чем пахнет, а потом, глубоко вздохнув, взвыла, а выдохнув, зарыдала. Голова билась о сложенные крестом руки, конский хвостик подпрыгивал на затылке, узкие плечи дергались, ноги судорожно кривились.
Алексей одной затяжкой докурил сигарету, стрельнул окурок в крапиву. Двинуть бы Светке по голове, размазать по бревну, чтобы не слышать ее плача. Он подошел к цветущей вишне, рубанул ладонью по веткам. Белые лепестки рывками, будто подталкиваемые плачем, полетели к земле. Их парение приглушило Лешкину злость.
— Ну, чего ты?! Хватит реветь! — произнес он, подойдя к Свете, и погладил ее по плечу. Сустав колыхался в его ладони, и Лешка сделал усилие над собой, чтобы не сдавить плечо до хруста. — Не плачь, Свет… не хотел я… ну, хватит…
Домой шли огородами, Смирнова чуть впереди, обхватив руками грудь. Возле садовой калитки остановилась, ухватилась за верхушку штакетины, чего-то ожидая. Алексей переминался с ноги на ногу, не зная, что делать или говорить. Чем дольше так стояли, тем злее становился. Ногти привычно начали врезаться в ладони, в костяшках суставов появился зуд, как в заживающей ране.
И вдруг злость исчезла: Светка прильнула к нему, сухие губы обожгли уголок его рта. Хлопнула калитка, взбрехнул и звякнул цепью Полкан, тихо скрипнула дверь дома.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Жарковатый выдался денек. Тут еще голова после вчерашней пьянки потрескивает, как перезрелый арбуз, а во рту погано, будто кошки там нагадили. Лешка лениво жевал травинку и вспоминал фразы из письма. Первый раз в жизни получил и выучил наизусть. Местами оно было непонятным, городским, а местами — Светкой Смирновой. «Мы же с тобой муж и жена…» Быстро она за обоих решила! Неужели все так просто?! А впереди все как у родителей?.. Лешка сплюнул тягучий зеленый комок.
— Леха, так ты в ПТУ не пойдешь? — спросил Гришка. Лежал он на спине, с закрытыми глазами, и время от времени, выпятив нижнюю губу, сдувал с носа назойливую муху.
— Не-а.
— А чего, давай со мной на тракториста. Он сказал, что примет.
— Да пошел он. — Алексей отшвырнул травинку.
— Зря поссорился. Ванька говорил, он выделываться любит, припомнит все. К нему ведь попадешь: больше некуда.
— В город, может, поеду, если денег достану, — сообщил Алексей.
— В городе хорошо. — Гришка шлепнул ладонью по щеке, завозил толстыми пальцами, смахивая расплющенную муху.
Лешка отвернулся, чтобы не видеть пальцы. Они были похожи на те — бескровные, белые, с прямоугольными плоскими ногтями, а ногти с синеватым ободком. Но те спокойно лежали на животе. Лешкина рука тогда потянулась к ним — и опала на черную материю, которой была обшита сосновая доска, плохо оструганная, если рукой проведешь по ней, поймаешь занозу. Лицо было совсем непохожее: из-за шрамов. И вовсе это был не Вовка Жук, кто-то другой…
— Будешь, Леха? — угощает сигаретой Гилевич. После избиения он стал надломленным каким-то и заискивающим до тошноты.
Чиркнула спичка, и бесцветное пламя заколыхалось перед глазами, затемнило кончик сигареты, налила его красным. Горечь набилась в горло, щекочет ноздри.
Возле забора Димка Титов дразнит козу. Та мелко трясет бородой и, подогнув ногу, изображает нападение: чуть подается вперед, наставив на мальчишку рога. А Титов, высунув язык, кривится и хлещет веткой по бородатой морде. Себя бы похлестал. Треугольная физиономия Димки как бы вогнута от ударов кулаком. Первый раз ударили по переносице, и
