Где-то далеко бесновались собаки. Петр прислушался к этим вестникам людского жилья и сел лицом в сторону, откуда доносился лай. После передышки решил держать туда путь.
...Через час Маринин стучался в окно крайнего дома деревни. Вышел старик - босиком, в белых полотняных штанах и расстегнутой рубахе.
- Чего? - угрюмо спросил старик, покосившись на немецкий автомат в руках младшего политрука.
- Ранен я, папаша. Перевязаться нужно...
- Сильно ранен?
- Не очень, в ногу.
- Коли не сильно, терпится, могу свести к фершалу, а коли сильно, сюда дохтора позову.
- Фашистов не было у вас?
- Покуда нет. Но раз бежите, ждать долго не придется.
Старик возвратился в сени и крикнул в хату:
- Степка, за фершалом!
Через минуту из хаты выбежал мальчишка лет восьми и, метнув на Петра любопытный взгляд, припустился по темной улице. Старик зашел за угол дома и стал прислушиваться к далекой канонаде у Минска.
Вскоре вернулся Степка.
- Уехал фершал!.. Вакуировался!.. - выпалил он, переводя дыхание.
В сухую землю ударили первые капли дождя. Старик позвал Маринина в хату, завесил окна, зажег лампу и, обернувшись к Петру, ахнул: вся грудь под его разорванной гимнастеркой была красная. Но это не кровь, это пламенело боевое знамя...
Из другой комнаты выглянуло заспанное лицо женщины.
- Мария, поставь на стол еду! - повелительно промолвил хозяин.
Пока Мария ходила за молоком, Маринин начал перевязывать рану. Хозяин достал из сундука чистую холстину, нашелся в доме и йод.
Когда рана была перевязана, старик положил на лавку черные штаны, рубаху и обратился к Петру:
- Надень. Твои Мария постирает и зашьет. А то вишь, гимнастерка рванье одно, а галифе не прогнешь от крови...
В окна барабанил дождь. Хорошо быть в такое время под крышей, есть ржаной хлеб, аппетитно хрустящий под зубами корочкой, и запивать его молоком. Глаза Петра слипались.
- Мария, приготовь постель, - распорядился хозяин.
Наступал восьмой день войны...
- Хлопец, а хлопец! Не знаю, как по имени чествуют тебя. Проснись!
Маринин открыл глаза и увидел над собой хозяина дома.
- Иди глянь в окно. По дороге кого-то несет. Может, упаси господь, немцы? - озабоченно промолвил он.
Приковыляв к окну, Петр увидел, как с пригорка к селу по размокшей за ночь дороге медленно спускались бронетранспортеры с пехотой и машины.
- Немцы!
Оберегая раненую ногу, Маринин быстро оделся. Его обмундирование было выстирано, высушено, отремонтировано и отглажено. Хозяин пытливо смотрел на Маринина, который прятал под гимнастерку знамя.
- Куда пойдешь?
- Наверное, в поле, а там в лес.
- Негоже. С твоей ногой далеко не ускачешь. Ступай за мной.
Пришли на гумно.
- Лезь к стенке, за сено!
Маринин втиснулся между сеном и бревенчатой стеной гумна. В нос ударил запах моха, прелой соломы и мышиного помета. Энергично пошевелив плечами, раздвинул сено и сделал пещерку. Пощупав пальцами стену, догадался, что мохом законопачены щели между бревнами. Из одной щели Петр выковырял мох и начал смотреть на улицу, где вот-вот должна была появиться колонна врага.
Но фашисты остановили свои бронетранспортеры и машины на околице. Солдаты спешились и разошлись по хатам, сгоняя народ на окраину. Над селом висели лай собак, кудахтанье кур, визг поросят. Иногда трещали короткие автоматные очереди. Враги хозяйничали.
Через полчаса на улице, как раз против гумна, где нашел убежище Петр Маринин, собрались женщины, старики, подростки. Толпу крестьян оцепили автоматчики.
Перед людьми появился офицер - маленького роста, с узкими серебряными погонами на мундире.
- Мы пришель вас освободить, - сказал он, - вы нас будете встречать. Мы вас будет фотограф. Поняль?
Крестьяне угрюмо молчали.
- Вы нас будет встречать клеб, соль. Поняль?
Из толпы вышел высокий старик - в капелюхе, сапогах, суконном армяке. Пошлепывая палкой по раскисшей дороге, теребя рукой бороду, он промолвил:
- Понять-то понял, гражданин немец или как там тебя. Но вот что понял? Если слушать тебя - значит, стыд под каблук, а совесть под подошву?
- Никс подошву, никс! Клеб, соль... - распинался гитлеровец, приподнимаясь на носках, словно стараясь казаться выше. - Мы будем фотограф делай.
Решив, что крестьяне не могут его понять, офицер отдал распоряжение солдату. Тот быстро побежал в дом, в котором Маринин провел ночь, и через минуту вынес оттуда большую круглую буханку хлеба, вышитый рушник и солонку.
Взяв у солдата хлеб, офицер подошел к крестьянам.
- На, матка, клеб, - гитлеровец сунул буханку в руки пожилой женщине и вытолкал ее на середину улицы. Женщина испуганно смотрела на офицера, не зная, что делать ей с хлебом.
- Дожила, Меланья, врагов хлебом-солью встречаешь! - промолвил из толпы тот же высокий старик.
Не успела Меланья ответить, как где-то над крышами соседних домов грохнул выстрел. По селу опять залаяли собаки. Офицер, намеревавшийся было положить Меланье на руки рушник, упал. Меланья вскрикнула и бросилась в толпу, уронив буханку в грязь.
Загалдели, забегали солдаты. На околице фыркнули моторы бронетранспортеров.
Оправившись от испуга, поднялся офицер. Стряхивая грязь, он что-то взволнованно говорил солдатам, указывая пальцем на буханку. Потом поднял хлеб и внимательно осмотрел в нем след пули.
Крестьяне, пораженные таким "чудом", затаив дыхание смотрели на гитлеровцев. Только одна старушка крестилась и шамкала:
- Слава тебе господи... Хорошая примета, хорошая. Не есть им нашего хлебушка! Горький он будет для них, с дымом, с огнем, как эта буханочка...
В щель Петр видел, что солдаты начали шнырять по селу, обыскивая дома, сараи, огороды. Надеялись поймать стрелявшего.
Но поиски были тщетны. Тогда, отделив от толпы крестьян человек двадцать мужиков и баб, фашисты окружили их плотным кольцом.
- Всем остальным ушель! - объявил офицер. - Через десять минут будем стрелять заложников, если не приведете того, кто нас стрелял.
Крестьяне не двигались с места. Толпа словно онемела. Десятки пар глаз напряженно, недобро смотрели на гитлеровцев.
- Ну, пшоль! - закричал офицер.
Солдаты принялись расталкивать, разгонять людей.
Маринину из своего убежища хорошо были видны крестьяне-заложники. Одни были угрюмы, сосредоточенны, другие растерянно смотрели по сторонам, третьи, казалось, спокойно посасывали люльки. Женщины, утирая слезы, теснились отдельной стайкой.
До сих пор Петр Маринин, наблюдая за тем, что происходит на улице, не мог остановиться ни на одной мысли. Смотрел, стараясь расслышать слова, и чувствовал, что его руки и ноги онемели, сделались непослушными, а где-то в груди сосало, щемило. Казалось, там образовалась какая-то непонятная пустота, и было очень тяжело, тяжело так, что мозг отказывался мыслить, а перед глазами плыли темные пятна, в ушах нудно гудело.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
