Характерным для ребенка является интенсивность внимания, глубина сосредоточения, которая изолирует его от всех стимулов внешнего мира и соответствует по силе и продолжительности развитию внутренней активности. Как и в гениальной натуре, это сосредоточение не остается безрезультатным, но становится источником интеллектуальных процессов – кризисов, быстрого внутреннего развития и также внешней активности, проявляющейся в работе. <…>
Все эти проявления людей, освободившихся от внешних пут, мы встречаем в наших детях. Таким, например, является это поразительное духовное повиновение, которое в наше время неизвестно почти никому, кроме монахов, да и то относящихся к нему лишь как к теории; или методические размышления, составляющие подготовку внутренней жизни для тех, кто готовится к жизни в монастыре. Никто, кроме монахов, не предается созерцанию-размышлению.
Созерцание почти нельзя отличить от методов научного изучения. Нам, например, известно, что чтение массы книг подряд подтачивает нашу силу и способность мыслить. Когда мы выучиваем стихотворение наизусть, это значит, что мы его повторяем столько раз, чтобы оно запечатлелось в нашем уме. Но все это не созерцание, не размышление. Тот, кто выучивает наизусть строфу Данте, и тот, кто размышляет о стихе в Евангелии, заняты совершенно различными задачами. Строфа Данте украсит ум на некоторое время, но не оставит никакого длительного следа. Евангельский стих, послуживший предметом размышления, созерцания, окажет реформирующее и возвышающее влияние на душу. Размышляющий, созерцающий освобождает свой ум, насколько возможно, от всех других образов и стремится сосредоточиться на предмете своего размышления таким образом, чтобы все его внутренние активности сконцентрировались тут («все способности ума», как говорят монахи).
Результат размышления, «сосредоточения», созерцания – это «внутренний плод силы»: душа укрепляется, делается активной; она может действовать на внутренние задатки и оплодотворить их.
Путь, выбранный нашими детьми для их естественного развития, – созерцание, размышление, потому что без этого не могли бы они так подолгу останавливаться на каждом отдельном деле, черпая оттуда стимулы для постепенного внутреннего созревания. Цель ребенка, сосредоточившегося на работе с каким-нибудь предметом, очевидно, не изучение: его потянула к предмету потребность его внутренней жизни, которая организуется и развивается через посредство внешнего стимула. Ребенок так начинает и продолжает свой «рост». В таком отношении к внешнему миру упорядочивается и обогащается его мышление. Созерцая, размышляя, ребенок вступает на путь прогресса, продолжающегося без конца.
Это упражнение в созерцании вещей делает наших детей способными наслаждаться молчанием: дети становятся чувствительными к каждому впечатлению, стараются не шуметь, когда двигаются, избегать неловких действий, потому что они уже вкушают от плода сосредоточения духа.
Таким образом складывается и укрепляется индивидуальность ребенка. Упражнение, служащее средством развития, – это постепенное усовершенствование в точности, с которой дети воспринимают впечатления внешнего мира, наблюдая, аргументируя, поправляя ошибки внешних чувств в процессе непрерывной и спонтанной внутренней активности. Это они сами действуют, они сами выбирают предметы, сами упорствуют в работе и стараются во внешнем мире найти возможность сосредоточиться. Каждый ребенок движется со скоростью, соответствующей его внутренней двигательной способности. Им, нашим детям, не мешает учительница. Это в обыкновенных школах она – высшее существо, которое стремится подавить превосходством и богатством своего интеллекта. «Бедность» начальной жизни ребенка больше утомляет, чем освежает, больше затемняет, чем освещает. У нас дети живут в мире с учительницей: она для них – почти жрица и в то же время их слуга.
Как в идеальной обители, здесь смирение; простота, труд составляют обстановку, где тот, кто размышляет и созерцает, должен почувствовать в себе ясность понимания, интуицию, чувствительность, способствующую восприятию истины.
Несколько лет тому назад я почувствовала, что наши дети реализуют основы жизни, которые на практике мы встречаем лишь среди избранных, в наиболее интеллектуальной части общества, и что поэтому они открывают нам и ту форму рабства, которая тяготеет над человечеством, уродует его внутреннюю жизнь. Мне пришлось об этом долго разговаривать с одной высокообразованной женщиной, интересовавшейся моими теориями и очень желавшей, чтобы я написала об этом философский трактат. Она не могла понять, что у меня дело шло об эксперименте. Слушая, как я говорила о детях, она сделала жест нетерпенья: «Понимаю, понимаю – в этих детях мне все ясно: в умственном отношении они гениальны, по характеру ангелы». Когда же, после моих настойчивых уговоров, она, наконец, пришла к нам и посмотрела на детей сама, она взяла мои руки и, пристально глядя мне в лицо, сказала: «Вы никогда не думаете, что можно внезапно умереть?.. Пишите немедленно, пишите, как можете, пишите, как завещание, как простое перечисление фактов, только не уносите с собой в могилу вашу тайну». Я в это время чувствовала себя превосходно. <…>
Можно сказать, что гений обладает способностью изолировать факт в своем сознании и так отличить его от всех других, что он начинает выделяться, как бриллиант, освещенный лучом света в темной комнате. Эта изолированная идея революционизирует сознание и способна создать нечто великое и ценное для человечества.
Но преобладающим фактором является интенсивность обычного, а не его исключительность. Изолирование вещи среди однородных ей явлений, а не самая внутренняя ценность вещи определяют чудо открытия. Возможно, что данное сокровище существовало среди тысячи и тысячи хаотических представлений, среди массы нагроможденных бесполезных предметов, но не привлекло ничьего внимания. После открытия многие замечают ту же самую истину. В этом случае не сама по себе истина имеет ценность, но человек, почувствовавший ее, сумевший действовать в соответствии с ней.
Но очень часто вновь открываемая истина еще не существует в хаосе сознания. Тогда новый свет не находит пути, чтобы проникнуть в сознание. Новое отбрасывается, как странное и ошибочное. Необходим известный промежуток времени, известная координация в процессах мышления, чтобы новое могло найти себе доступ. Но вот приходит день, и это становится ясным, как кристалл. Это не самая природа человека уклонилась от истины, а его ошибки! Эти ошибки не только делают человека неспособным творить, больше того – они делают его невосприимчивым. Как часто работа пионеров преследуется, не знает благодарности. Это – плоды невежества. <…>
Воспринимать с точностью и логически группировать факты и явления – вот сущность интеллектуальной работы высшего порядка. Но эта работа характеризуется совершенно особой силой внимания, фиксирующего ум на каком-нибудь предмете, вызывает известного рода созерцательное состояние ума, свойственное гениальным натурам; так складывается внутренняя жизнь, богатая активностями.
Можно сказать, что такое состояние умственной жизни отличается от обычной не формой, но силой, напряженностью. Сила внутренней жизни выбивает эти две маленькие искры интеллекта и делает их такими чудесными. И если бы в основе не было сильной индивидуальности, независимой, способной к постоянным усилиям и героическому самопожертвованию, крошечная умственная работа оставалась бы чем-то инертным, никчемным. Все, что усиливает внутреннюю жизнь человека, ведет его по стопам гения.
Рассматривая мышление само по себе, мы видим, что оно должно выполнять работу маленькую, но совершенно определенную, без излишних осложнений. Простота – путеводитель к открытиям. Простота, как истина, должна быть обнаженной. Очень немногое необходимо, но это немногое должно составлять нечто единое и сильное – все остальное не важно. <…>
Видимо, мышление встречает такие же опасности, как и дух. Оно может быть затемнено, содержать в себе противоречия, «ошибку», не замечая этого; благодаря одной незамеченной ошибке может впасть в смертный грех. И существует только один путь спасения; нужна опора, чтобы не потерять себя. Такой опорой не могут быть органы внешних чувств. Как и дух, мышление нуждается в постоянном очищении. Забота о себе, забота, которую современная гигиена рекомендует для тела, гигиена, на которую мы тратим столько времени, натирая и начищая даже ногти, должна распространяться на внутреннюю жизнь человека, чтобы сохранить ее в целости и здоровой.
Это должно быть целью воспитания мышления. Воспитывать мышление – это значит оберегать его от специфических заболеваний и гибели, «очищать от ошибок».
Не ознакомление ребенка с вещами, но поддержание в ребенке того постоянного пламени, который зовется мышлением, должно руководить нашими заботами о детях. Если бы нам пришлось посвятить себя этому всецело, наподобие древних весталок, то это была бы достойная жизненная задача по ценности возможных достижений.
