Виктор закурил. Курил долго. И когда уже прогремела команда «Уходим!», сунул нож в руку Сереже, глаза опустил и вышел, навсегда поселив в своем сердце чувство вины.
Резня в ту осень была большая.
Цинковых гробов на всех убитых не хватало, потому многих пришлось хоронить прямо на местах боев. Из двадцати одного солдат-срочников, приехавших из-за Урала, осталось семь в живых. Бандиты старались стрелять русским прямо в пах.
А те, все как один после такого ранения, добивали себя сами как могли, ни на секунду не задумываясь, что родственникам они нужны живыми, пусть и покалеченными, но обязательно – живыми. Но так уж, видимо, устроен этот мир, что для большинства мужчин позор хуже смерти. Потому на смерть шли без страха, осознанно, а иногда даже с улыбкой.
Марш-бросок, куда послали группу Виктора сразу после случившегося, оказался затяжным. И хотя боевое задание хранилось в строжайшей тайне, ребят на пути уже поджидали две засады.
В предательство тогда никто из бойцов его группы не верил, думали о случайных совпадениях.
Виктор вырвался из ада только с двумя бойцами, остальные погибли быстро и нелепо, часть попала в плен. Еще неделю выжившие очумело петляли по незнакомым чеченским болотам, прячась в кустах от каждого шороха и питаясь сырыми лягушками, спички промокли, зажигалки быстро кончились. К тому же начался сезон дождей и теплая и сухая местность стала слякотно-холодной. В то, что солдаты вернутся живыми, не верил, похоже, никто. И, когда они пришли в свою часть, комдив здорово удивился:
– Вы выжили? И вышли? Но это же, елки-палки зеленые, нереально! Как?
А про засаду было сказано следующее:
– Не было там никакой засады, мы «чехам» специально коридор открыли, у нас же приказ с центра, все об этом знают…
Виктор тогда первый и последний раз в своей взрослой жизни заплакал. Плакал горько и долго, как плачет нищий, у которого отбирают самое ценное. А потом ушел за казарму и закурил. Курил как никогда долго.
С этого дня, казалось, он перестал понимать смысл происходящего, но если бы только он один. Бойцы были уверены, что их хотят убить только на том основании, что они русские солдаты. Причем, похоже, хотят убить свои. Спрашивается, зачем?
Ответы приходили самые разные, оттого настроение у служивых было подавленное, хотелось все происходящее вокруг забыть раз и навсегда. Кто-то из рязанских придумал в блиндаже гнать самогонку, идея пошла на ура, самогонка быстро закончилась, а выстоять положенное время другой порции браги бойцы не дали – пили так. От этого в казарме уже больше недели стоял сладковато-пряный запах, причину которого так и не смог выявить никто из комсостава. Солдаты не лыком шиты, фляги с брагой закапывали в теплую землю до самого основания, а выкапывали, когда уже были уверены в ее готовности.
* * *
В столовой, в это трудно поверить, давали сырую нечищеную картошку.
Ситуация непростая. Повариха-чеченка состояла, как принято говорить на суконном армейском языке, в интимных отношениях с некоторыми офицерами, а следовательно, могла себе позволить многое. Попробовал бы кто-нибудь на нее пожаловаться! В армии действуют свои законы, не всегда соответствующие Конституции, как, впрочем, и здравому смыслу.
Все разрешилось, когда за очередным трупом приехали убитые горем родители. Мама, души не чаявшая в старшем сыне, зашла в солдатскую столовую посмотреть, чем питался ее ангел, перед тем как уйти из жизни, попробовала картошку и бросила ее прямо в лицо поварихе. Та вспыхнула от возмущения, но женщина, которая на чеченской земле лишилась счастья, решила идти до конца. И пришла… с сырой картошкой к комбату.
В общем, он и сам догадывался, что между офицерской и солдатской столовой существует большая разница, но чтобы давать молодым людям сырую картошку? Такое ему и в голову не могло прийти.
Зато потом ужин в солдатской столовой оказался вполне съедобным. Солдаты, соскучившиеся по горячей еде, были невероятно счастливы, наворачивая хорошо проваренную гречневую кашу с маслом. Много ли военному люду надо?
Узнав о случившемся, односельчане поварихи под страхом смерти запретили ей работать в столовой. Конфликты с русскими военными, которые рисковали ради них своей жизнью, им были ни к чему.
С тех пор солдаты сами стали готовить себе еду. На полевой кухне дежурили охотно по очереди.
* * *
На станции Виктора вместе с сестрой и мамой встречали соседи – Сережины родители.
Им пришла похоронка, мол, пропал без вести. А их, как это бывает, интересовало очень многое: если погиб сыночек, то как? Можно ли по-христиански похоронить? Что он говорил, когда видел последний раз Виктора, и случайно не предчувствовал ли неладное? Ведь у Сережи очень хорошо была развита интуиция.
А может, зря они так переживают, вдруг он в чеченском плену томится? А родителей волновать не хочет, где им, простым людям, выкуп взять в случае чего?
Виктор обнял Сережиных родителей и сухо срывающимся голосом сказал, что ничего об их сыне не знает, вполне возможно, он и в плену, но не исключена также и смерть. На войне ведь все возможно.
Если бы эта встреча была единственной! Папа и мама убитого друга помогали семье Виктора во всем.
Отец же после возвращения солдата частенько стал заходить к нему вроде как по делу, а сам садился за стол, доставал сигареты, курил и подолгу молчал. Мама хлопотала за ним, то чашку чаю подаст, то варенье, то свежеиспеченные пирожки. Но отца эта суета не интересовала – он смотрел на Виктора так, будто о чем-то догадывался или хотел что-то важное спросить, но по деревенской скромности не знал с чего начать.
Виктор тоже молчал, он после войны стал задумчивым. С бывшими одноклассниками, которые их с Сережей провожали в армию, поддерживать отношения не захотел. Пропустил школьный вечер встречи выпускников.
После пережитого любые встречи, дни рождения и свадьбы стали казаться пустым времяпровождением. Ему часто снился Сережа со своей страшной просьбой. Они во сне долго разговаривали, Виктор не раз просил прощения у друга. На что тот обычно улыбался и говорил, что, наоборот, это он, Сережа, в этой истории чувствует себя виноватым. Руки были свободны, мог бы и сам…
И когда Виктору стало казаться, что еще немного, еще один такой сон, и он сойдет с ума, пошел на исповедь к священнику. Не пойти он не мог. Потому что не было желания жить дальше. С ума тоже боялся сойти, вдруг в бреду все расскажет, что станет тогда с Сережиными родителями? А с его матерью и сестрой?
Только после того, как он исповедался, ему сделалось немного получше и возникло желание уехать куда подальше от людей и жить где-нибудь в глухом непролазном лесу.
Однажды отец Сережи все-таки прервал молчание. Давно уже было за полночь, домашние спали, будильник стоял на кухне, что означало – завтра выходной, а потому идти никуда не надо и утром можно подольше поспать.
– Понимаешь, Вить, – начал медленно отец, глядя в пол, – я, когда в молодости после армии пришел домой, сразу в город подался денег подзаработать, ну и с Людой, матерью Сереги, подружил маленько. Так, думал несерьезно. Не нравилась она мне…
Сам уехал, устроился на завод, думаю, дай денег скоплю, а уж потом семьей обзаведусь, ну чтобы не с нуля-то начинать, сам-то в нищете вырос. На двоих с брательником одни штаны, не поверишь, носили. Мечта тогда у меня была, как сейчас помню, – иметь три костюма разного цвета. И три рубашки к ним, чтобы, значит, в тон. Уж больно охота мне было прибарахлиться, фраерком таким по деревне пройти.
Ох как охота, не передать. Я же в нищете-то вырос. А тут, представляешь, получаю письмо от Люды: приезжай, родной, мол, я беременна!
Сначала такое зло взяло, бабы ведь дуры, какие еще дуры – сначала дают, потом думают. Но поостыл, поговорил с мужиками со своей бригады, взял расчет и поехал в свое село. Хреново так на душе было от всего этого. Веришь? В районе на автостанции встречаю зареванную Люду! «Куда ты?» – спрашиваю. А она мне отвечает, что идет аборт делать, с родственниками посоветовалась, вот и решили, значит, дитенка порешить, их мать! Представляешь, какая случайность, а если бы я не успел, приехал не утренним автобусом, а вечерним? Все, получается, не было бы Сереги!
Мне после этих Людиных слов как будто по мозгам чем-то тяжелым дали, развернул ее на девяносто градусов, хлопнул по заднице и повел корову на автобусную остановку…
По первости, по самой-самой первости, у меня, скажу честно, были разные подозрения, что пацан не мой, и все такое. В наших краях знаешь какие языки имеются, ими в самый раз улицу подметать. Но когда Серега стал подрастать, драться, ты же помнишь, какой он у меня драчун был, потом с русским языком в школе нелады пошли. Он, как и я, глаголы всякие до смерти ненавидел, а самое главное – у нас же родинки в одних и тех же местах – все сомнения у меня враз улетучились.
Я завсегда о таком сыне, если хочешь знать, мечтал. Он же, помнишь, наверное, за мной как хвост везде ходил. Я в гараж, он в гараж, я в баню и он в баню. Мне мужики говорили: че это ты за собой пацана везде таскаешь, думаешь, ему интересно твои матерки слушать? А Серега обычно за меня отвечал: «Интересно, дяденьки, еще как…». Еще как…
