Цаца появился внезапно. О нем как-то все забыли, завороженные зрелищем пылающей под шатром Ольги, и только по глубокому вздоху всего осатаневшего амфитеатра – как будто бы на арену к гладиатору выпустили, наконец, тяжелого льва – можно было понять, что невысокая фигурка, материализовавшаяся из темноты уже перед самым входом в грот, и есть тот самый основатель династии, который должен был теперь взойти на священное ложе к Ольге! Цаца был одет сверху до пояса в грубый доспех из толстой кожи, а ноги ему покрывали до колен войлочные ленты, – и вот, весь этот наряд являл безумствующим зрителям ничем не защищенные, худые чресла Цацы, но еще больше ощущение беспомощности придавала этому странному воину сама безвольно склонившаяся вниз его боевая пика! Кажется, Цаца не смел поднять глаз туда, где его ожидала смерть.
Посреди возбужденно дышащей тишины, которая походила теперь на дыхание вулкана, раздались один, затем другой крики жреческих заклинаний, и вот уже все пространство на Развалинах застонало эзотерическими выкриками, призванными подбодрить жениха и побудить его к действиям. Цаца сделал шаг и сразу остановился, как это делают большие ящерицы, передвигаясь. Сама Ольга уже давно не шевелилась на своем неласковом лолже. Амфитеатр взревел. И Цаца, как варан, сделал еще одно стремительное движение к входу в грот.
О чем думал теперь рыцарь истинной духовности на Земле Истома Магнус, можно было только догадываться... Гул над развалинами Усадьбы нарастал, и вот уже не отдельные подбадривающие Цацу громы, но всеоглушительный и несмолкающий рев тысяч первобытных ртов буквально втолкнул Цацу под своды жертвенного шатра, и здесь он первый раз посмотрел на Ольгу своими маленькими глазками. Пика у Цацы, однако, пребывала все в том же ослабленном состоянии, и можно было бы подивиться этой чисто человеческой реакции у дикаря – ведь только кони-производители способны идти напролом, не разбирая дороги, на кобылу, лишь завидев ее, не обращая внимания ни на что вокруг, но человеческий мужчина не каждый сумеет исполнить в таких условиях подобный номер – подивиться и, таким образом, придать Цаце человеческие свойства и качества. Но стоило внимательно посмотреть Цаце в лицо, и было сразу видно, что перед девушкой оказался абсолютный онанист и самоудовлетворитель – качество, лежащее как раз посередине между царством животных и человеческим обществом, а именно – в стаде культурных землян. Ни одного чувства к обнаженной Ольге не просвечивалось в этом лице, и если в обычное время у краймеров все внимание обращено на внешний мир и на поживу, то в Цацином лице теперь замер, быть может, единственный миг, когда все его внимание истинного краймера было обращено исключительно на самого себя, а если быть точным – то лишь на определенную часть своего организма, но, увы... руки у Цацы были накрепко скручены сзади!
Две поблескивающие служительницы культа снова появились с обеих сторон под сводами у ложа Ольги и медленно развели ей ножки в бесполезной тщете расшевелить Жениха и Оплодотворителя, – как будто бы вид сего тесного входа в собственное небытие мог прибавить казнимому мужества! Странный эффект от такого действия не замедлил сказаться: Ольга, которая заклинала себя во весь Обряд не раскрывать глаз, вдруг широко и удивленно их открыла, окинув свои раздвинутые ноги, а затем и самого Жениха, в то время как Цаца буквально зажмурился пред зрелищем Ольгиных ложесн, словно под дулом оружия, из которого его должны были поразить смертельно во исполнение приговора. То ли такая заминка не входила в этикет Обряда, то ли зрелище беспомощной, обнаженной Ольги самым непосредственным образом возбудил странных гостей, съехавшихся со всей Империи, но только вдруг Развалины буквально содрогнулись от взревевшей элиты империонов, и в первый раз, может быть, Пер очнулся от великолепного зрелища жарко освещенного грота, обнаженной раскрасневшейся Ольги на каменном ложе и от самого Цацы, в чем-то поразительного и нелепого одновременно в своем наряде, – Пер нагнулся к своим коллегам по службе и произнес:
– Будьте внимательней...
Именно в этот самый миг вдруг часть зрителей обернулась к пришельцам, и вначале было не разобрать, что именно они кричат. Все больше голов поворачивались в сторону Персонала, возвышавшегося на камне, где оставила их Мария. Скоро рев дикарей отчетливо уже переместился в направлении иностранцев, и вот, весь контингент Заповедника, собравшийся под крышами Развалин, был теперь обращен на пришельцев своими мордами и в ярости отверстыми ртами.
– Что случилось! Что случилось! – зашептал Магнус, Истома.
– Разве не понимаешь? – немного зло ответил ему Йоцхак. – Они говорят, что это неверные варвары навели порчу на потенцию Жениха, то есть ты да я, да Дермот с Пером.
– Магнус! – шепнул Пер. – Не потеряйся. Сейчас будем выбираться отсюда.
Дермот Уэлш уставился куда-то в одну, только ему ведомую точку.
– Неверные! Сатана! Дьяволы! Кто их пустил сюда! Диверсия! Кощунство! Вон из святого места! Во-о-он!!!
Пер успел еще заметить, как две, блеснувшие искрами, служительницы подхватили Цацу и повалили его на Ольгу без дальнейших церемоний, и тогда началось Светопреставление! Дермот ударом руки буквально снес голову какому-то громадному краймеру, сунувшемуся было к ним на камень, и пока публика в ужасе шарахнулась от толстой струи крови, вырвавшейся из шеи погибшего, он бросился в образовавшийся провал и следом за ним – остальные трое пришельцев. Кто-то схватил сзади за фалды Магнуса, тот вырвался, пробежал еще несколько шагов, услышал, как Пер крикнул на понятном им одним глобалистском лэнгвидже: «Сбор у Резиденции через полчаса! Кто успеет... Долго не ждем!» – и в следующую минуту какой-то ангел-хранитель догадался погасить ослепительное сияние, бившее из-под Ольгиного шатра – это был единственный источник света на Развалинах, и начавшийся теперь хаос окончательно погрузился в кромешную тьму. Последней осознанной мыслью Магнуса было: «Ну, это я уже знаю!» – и он уверенно бросился напролом, не разбирая дороги.
КОНЕЦ
(c) А. Пиллаев, 1994.
(c) Художник А. Шахгелдян, 1994.
