Читаем без скачивания Готический ангел - Екатерина Лесина

Не хотела я запоминать, и толкованья не хотела, и Екатерина Юрьевна с ее шумливостью, непоседливостью да бесцеремонностью, с которой перекраивала мое устоявшееся существование, была мне неприятна. Порой до того, что я боролась с желанием попросить Савушку отправить ее назад, но всякий раз становилось неудобно: он желал как лучше, да и Екатерина Юрьевна старается, а что мне ее старания мешают, так то от болезни.

К слову, после появления компаньонки мне стало лучше, до того, что и в кровати я уже сидела сама, и вскорости вставать подумывала. Тело, сохраняя привычную слабость, мыслей этих пугалось, но с каждым разом все меньше. А за окном серебрилась первым снегом зима, яркая и светлая, чистая и морозная, совсем как та, полузабытая, в которой было катанье на тройке и моя с Савушкой любовь.

– Если золото снится, то к беде, – Екатерина Юрьевна сидела у окошка, выпрямивши спину, сложивши руки на коленях, – а вот если дети, то к хлопотам, а вши – к деньгам… Наталья Григорьевна, вы вовсе меня не слушаете!

Не слушаю. Думаю о том, который час и скоро ли Савелий заглянет, теперь он появлялся реже, ближе к вечеру, на десять-пятнадцать минут, и эти визиты, вежливые и краткосрочные, ему тягостны, а я… я не могла понять, как же так вышло, когда он отдалился от меня, когда предал, отошел в сторону, откупившись чужим вниманием.

– Ох, простите, совсем запамятовала… – Екатерина Юрьевна зарделась. – Савелий Дмитриевич просили передать, что сегодня навестить не смогут… дела.

Вот, значит, как. Почему-то я не удивилась, только, глядя в чистое ясное личико компаньонки, впервые подумала о том, что, верно, на роду у меня написано быть в любви неудачницею.

– Не нужно расстраиваться, милая моя, драгоценная моя… Мужчины, они такие, ветреники. И к лучшему все. – Екатерина Юрьевна схватила за руку. – Поверьте, не стоит показывать себя кому-то в виде столь болезненном. Женщина должна блистать! Да, да, именно блистать, а не вызывать жалость. Вы плачете? О господи, не хотела расстроить! Простите, ради бога, простите, я как лучше… я помочь… завтра же мы попробуем что-нибудь сделать. Вот для кожи мед полезен, если в равных частях со сметаною смешать…

Кажется, именно в этот момент я ее возненавидела.

Юлька

Анжелка ушла домой, последний урок отменили, и ушла, а собирались ведь вместе. Отчего-то стало обидно, хотя, конечно, радоваться надо нежданной свободе.

В школьном дворе пусто, дорожки блестели редкими лужицами воды – утренний лед растаял, солнце жарило вовсю, совершенно не по-осеннему, и желтые листья, выцветшие было, снова стали яркими и свежими, хоть садись и рисуй. Юлька подняла один – кленовый, огромный, ладони в две, с темно-коричневыми жилочками, а потом и второй, ярко-красный. Да, она их нарисует сегодня, только на картине это будут совсем не листья. Желтый – Дух, красный – она, Юлька, а вместе… вместе – это не-одиночество.

Громко ляпнула дверь.

– Глянь, Вить, какие люди! – Юрка демонстративно сплюнул на ступеньки. – Ну прям неожиданная встреча!

– Да лады тебе, Юрок. – Вите́к стоял, широко расставив ноги: тяжелые ботинки, широкие джинсы, кожанка, понтово расстегнутая до самого низа, и синий шарф, небрежно перекинутый через шею. Ну только этих двух придурков ей и не хватало. – Она ж гордая, она с такими, как мы, не разговаривает.

– Да ты че? Правда, что ль?

– А то, думаешь, вру?

– Не, Вить, ты че, тебе я верю. – Юрка достал из кармана пачку «Честерфилда» и, протянув Витьку, громко поинтересовался: – А чего не разговаривает? Брезгует?

Мотать надо, и побыстрее, во дворе никого, а они придурки… их двое… и Юрка здоровый, атлетикой занимается, а Витек подлый и скот.

– Гав! – рявкнул кто-то над ухом. И Юлька, подпрыгнув от неожиданности, выронила листья. За спиной, вцепившись в рюкзак, стоял Кузя. – Ну че, мымра, куда собралась?

– Отпусти, а не то закричу!

– Ха, напугала. Слышь, Витька, она нас пугает!

– Дура потому что, – отозвался Юрок. Он спускался с лестницы нарочито неторопливо, на последней ступеньке замер – на земле узкой полосой блестела вода – и легко перепрыгнул через лужу.

– Учить таких надо…

Будет бить. И Витек тоже, а во дворе по-прежнему никого. Мамочки… и Анжелка ушла, не дождавшись, у нее урок отменили. А у Юльки не отменили, и теперь она не знает, что делать. Бежать. Нужно бежать… но Кузя держит крепко.

– Да не боись, раскрасавица ты наша, – Вить наблюдал с крыльца. – Сильно не тронем… так только, чтоб на будущее носом не крутила, когда люди с тобой разговаривают.

Юлька зажмурилась и ударила ногой по колену стоящего сзади урода, почти не надеясь попасть, но попала. Он взвыл и рюкзак выпустил, и согнулся, держась за ногу.

– Ну все, допрыгалась, – тихо сказал Юрок.

И Юлька побежала так быстро, как могла. Не оборачиваться, не думать, что за спиной несется Юрка, она хорошо бегает, лучше всех в классе. И ботинки удобные… улица, свернуть, и снова свернуть, выскочив на проспект.

– Куда несешься, дура! – завизжали сзади. Пускай. Юлька не нарочно, она не хотела толкать, ей просто нужно убежать… Юрок, он ведь сзади, если догонит – будет бить.

Страшно.

Больно, в животе, под ребрами тяжелый комочек, который мешает. И поневоле приходится остановиться, потому что больше нет воздуха, внутри горит, во рту вязкая кислая слюна, а перед глазами темно. Еще не поздно, но уже темно. Люди идут. Толкаются, злятся, задевая ее. Людям все равно, что с Юлькой, если даже ее сейчас не станет, вот просто не станет, им по-прежнему будет все равно.

Сердце колотилось где-то в горле, будто выбраться желало. Нельзя. Без сердца она умрет.

А она все равно умрет.

Юрок отстал. Когда? Или он и не пытался за нею гнаться… конечно, зачем. Завтра подкараулит в школе. Или послезавтра.

– Эй, с тобой все в порядке? – поинтересовалась розовощекая крупная женщина в лоскутном пальто яркого оранжевого цвета. Точно из мандариновых шкурок шили.

– Все в порядке. – Юлька ответила, чтобы она ушла, вместе со своим пальто и сочувствием, которое совсем точно не нужно.

А она все не уходила, стояла, разглядывала Юльку и смотрела с удивлением и непонятной грустью. Тогда Юлька ушла сама, правда, недалеко – свернув в ближайший переулок, тихий и опрятный, почти как школьный двор, села на лавочку. Мокрая и холодная, нельзя на таких сидеть – так Верка говорит…

Верка. Господи, что теперь делать? Рассказать? Не поверит, точно не поверит, потому что у Витька родители подкрученные и у классухи он на хорошем счету, а Юлька – «проблемная». И теперь точно в интернат сошлют, потому как Витек обязательно настучит. Может даже уже…

Из-под лавки выбрался черный котенок, мелкий и неухоженный. Мокрые лапы, слипшаяся грязными иголочками шерсть и подслеповатые, затянутые белесой пленкой глаза. Тоже брошенный. Ненужный. Как она.

– Привет. – Юлька посадила котенка на колени. – Меня зовут Юля. А тебя?

Он только мяукнул.

– Будешь Кляксой. Клякса, а ты был когда-нибудь на кладбище? Нет? Ну тогда пойдем… Ночью будет холодно, но мы как-нибудь…

Как-нибудь. Одну ночь, чтобы хорошо подумать, чтобы решить все окончательно, точнее, чтобы решиться. Все-таки умирать немного страшно.

Ижицын С.Д. Дневник

Привезли со станции компаньонку. Не знаю, от встречи этой остались смятенные чувства. С одной стороны, девица хорошего роду, воспитанна, держать себя умеет, да и рекомендовали мне ее люди близкие, доверенные; с другой – гляжу на Е.Ю. и испытываю некоторое беспокойство. Красива, чересчур уж красива, как бы Наташенька не обиделась, не стала ревновать.

Вместе с компаньонкой прибыл и мой секретарь, вот уж и вправду неожиданность, не планировал нанимать, поскольку сам превосходнейшим образом с делами управляюсь, но и отказать человеку, за юношу просившему, не сумел.

Ольховский произвел впечатление куда лучшее, чем Е.Ю.: разумен, сдержан, прекрасно разбирается в точных науках, и ум показал острый. Возможно, что, нанимая его, я и вправду получил помощника.

Е.Ю. ведет себя престранно, порой, как мне кажется, вызывающе, но опять же поводу для выговора и тем паче сомнений в своей порядочности не дает. Да и Наталья, похоже, к ней привязалась, теперь-то я понимаю, насколько Наташеньке было одиноко, весь день взаперти, точно в тюрьме. А Е.Ю. и книги читает, и разговорами занимает, и журналы выписать велела, наряды выбирать будут. И сама Наталья похорошела, теперь уже не выглядит старухой, скорее уж болезнь сказалась на чертах ее хрупкостью, тонкостью и бледностью. Волосы пришлось остричь, но ей идет, и глаза огромные, синие, по-прежнему яркие…

Ольховский радует, высказал некоторые идеи, весьма смелые и необычные, но вместе с тем разумные. Начали работать над прожектом.