Читаем без скачивания Готический ангел - Екатерина Лесина

Матвей

– Евгений Савельевич дома? – Матвей несколько опасался, что господин Ижицын не станет тратить время на разговоры с незнакомым человеком, но женщина, открывшая дверь, просто кивнула.

– Дома они. Доложить?

– Будьте так добры.

А внутри дом ничего, производит впечатление. Стены отделаны венецианской штукатуркой, нарочито состарены, и свет подведен мастерски, складывается иллюзия неверного тускловатого пламени свечей. Мебель – новодел, хотя качественный, весьма качественный.

– Вы к кому? – раздалось сзади. Матвей обернулся – на лестнице, подымающейся в мутноватый сумрак, стояла девушка. – Вы к Иву? Или к Женьке?

Хороша, почти так же хороша, как и дом, сразу видно – непростая штучка: длинные платиновые волосы, нежный овал лица, голубые – тут Матвей готов был спорить на гонорар, у такой лапочки глаза непременно должны быть голубыми – глаза и капризные губы.

– Я к Евгению Савельевичу.

– А… – Она потянулась и спустилась вниз, ровно на три ступеньки, выбравшись из полумрака в свет. – По делу, да? А меня Диной зовут.

– Матвей.

– Красиво, – Дина спустилась еще на две ступеньки. – Мне нравятся необычные имена. А я вот скучаю…

Дина. Подруга рыжей мыши, надо же, какие у нее подруги, даже не верится. Хотя… скорее не рыжая с блондинкой дружит, а та держит мышь при себе, то ли фрейлиной, то ли компаньонкой, для фону.

– Евгений Савельевич сказали, что примут. – Горничная Динку проигнорировала. Недолюбливает, явно недолюбливает, вон как губы-то поджала. – Велено провесть в кабинет.

– Провести, – фыркнула Динка. – Правильно говорить – провести. Вы извините, не у всех тут образование имеется.

– Мне сказали, что вы желаете меня видеть. – Ижицын сидел в кресле, тяжелом, неудобном с виду и чертовски дорогом, если Матвей хоть что-то понимал в подобного рода вещах. А он понимал, он сам на аукционе приценивался к чему-то подобному, но не потянул. – Могу ли я узнать причину вашего визита? Простите, но в определенных кругах вы успели заработать некоторую репутацию.

– Надеюсь, не дурную.

– Напротив, о вас отзывались как о человеке в высшей степени надежном и порядочном.

– Лестно.

– И все же, – Евгений Савельевич с намеком указал на часы – Англия, конец XVIII века, бронзовые маятники, короб черного дерева, украшенный резьбой.

– Время дорого, понимаю. Но дело тонкое… Я не имею полномочий рассказать и понимаю, что некоторые вопросы могут показаться странными, но прошу поверить, что затронуты и ваши интересы, деловые и не только. Скажите, вы знакомы с Казиным?

– Приходилось пересекаться, – неопределенно ответил Ижицын.

– Полагаю, вы в курсе, что у Казина не так давно умерла дочь.

– Я выразил сочувствие. Послал цветы. Что еще могу сделать?

Глаза холодные и тон ледяной, а слова, точно деньги, экономит. Хотя нет, деньги-то он как раз и не экономит.

– Скажите, вы пользуетесь Интернетом? Аськой? Вообще увлекаетесь виртуальной реальностью?

– Мне и реальной вполне хватает. Еще что-то?

– Да. Если можно, то… вижу, у вас тут принтер, вы не могли бы распечатать? Всего страничку…

– Могу. Давайте. А могу дать уже распечатанную, если вам нужно именно это. Хотя вряд ли поверите. Давайте, что там у вас.

Матвей протянул флэшку, надеясь, что не сильно покраснел. Вот ведь, нечего сказать, уел… обычно-то такие штуки проходят. Ижицын усмехнулся.

– Вы чересчур прямолинейны. Кстати, в этом доме есть еще два принтера. И в офисе пять. Все проверять будете?

Уши горят, вот незадача. А этот спокоен, деловит и лист распечатанный протягивает без опаски. По тексту, разделяя его пополам, ползла черная полоса, а при малейшем прикосновении буквы размазывались.

– Тонер сыплется. – Матвей осторожно свернул лист трубочкой.

– Это что-то значит?

– Может, да, а может, нет.

Это ему за проницательность, пусть теперь погадает, в чем тут дело, а Матвей пока сравнит… в машину бы еще залезть, покопаться. Хотя и так ясно – печатали чертовы письма тут.

– Лядащая баба, прости господи. – Прасковья перекрестилась. – Хоть о покойниках-то плохо не говорят, но Катерина… я вам так скажу, бес Савелия Дмитрича попутал, когда в дом такую взять-то решил. По физии ейной видно было, что хорошего от ней не жди. Объявилась, платье атласовое, синее, перчатки белыя, плащ-то с меховою опушкой, хоть и потертый, но с виду дорогой, а волосья наверх прибраны, и шляпка этакая, махонькая, с вуалеткою…

Прасковья паковала книги, троюродный племянник Ижицына, прибывший накануне, сразу заявил, что дом он выставляет на продажу. Племянник Шумскому не приглянулся, мелкий, суетливый, с блестящею несерьезною лысинкой на макушке, кривоватыми очочками, которые он то в руках вертел, то в карман укладывал, то пытался примостить на носу. Но поскольку тот был маленьким, вздернутым, очочки норовили съехать и повиснуть на привязанном к дужкам шнурке.

Первым делом Никанор Андреевич прошелся по дому, долго мялся, вздыхал, стесняясь заглядывать в глаза Шумскому, и наконец робко поинтересовался, имеет ли возможность заняться домом и прочим наследством.

– Но я вот скажу, кажный место свое знать должен. – Прасковья брала книги с полки по две-три, небрежно смахивала пыль, после чего раздраженно, с непонятною злостью кидала в деревянный короб.

– А она не знала?

– Знала, отчего ж нет. – Прасковья повернулась, мазнула сердитым взглядом и заговорила: – Да только мириться не хотела. В первые-то дни тихенькая вся такая, вежливая, а потом пообжилася… Наталья Григорьевна-то с постели, почитай, не вставала, и эта, прости Господи, решила, что помрет она.

– Наталья Григорьевна? – на всякий случай уточнил Шумский, очень уж путано Прасковья говорила.

– Ну а кто ж? В доме-то только и шептались, что скоро уже, а Катерина, значится, слухала и давай к графу поближе. То одно платье нацепит, то другое, то будто страшно ей одной, навроде как бессонница мучит. Наш-то полуночником был, обрадовался… и стали посиделки устраивать.

– Какие посиделки?

– Обыкновенные. – Прасковья вернулась к книгам, ухватила толстенный том в черном переплете и, перевернув, тряханула. Страницы обиженно зашелестели, выпуская облачко седоватой пыли. – Сядут в кабинете графском, или в салонной, или в музыкальной комнате и разговоры разговаривают. А Наталья Григорьевна ни сном ни духом. Хотела я ей сказать, чтоб Катерине окороту дала, но пожалела…

Скрипнула, приоткрываясь, дверь, и в комнату бочком протиснулся Никанор Андреевич.

– Расследование? – Он близоруко щурился, очочки же, почти съехавши с носа, перекривились, отчего вид у ижицынского родственника был презабавный. – Не смею мешать, не смею…

Однако уходить не спешил, мялся на пороге, тянул короткую шею, норовя то в короб заглянуть, то в руки Прасковьины, то вообще не пойми куда.

– У… у меня вопросик имеется. Да-с, имеется вопросик, – наконец выдавил Никанор Андреевич. – По поводу наследства дядиного… по поводу моральности…

– Какой моральности? – Вот таких вопросов Шумский не ожидал, оттого и удивился, и более того, расстроился, потому как сразу понял, что навряд ли с ответом найдется.

– Ольховский-с, Сергей Владимирович… предостойный, премного уважаемый мною человек-с. – Никанор Андреевич снял очочки и, доставши из кармана большой клетчатый платок, принялся суетливо протирать стекла. – Однако же… поймите правильно… дядин дом… любимого Савелия Дмитриевича… убитого этим человеком… я не спорю о мотивах, не спорю-с. Но ведь дядюшку я любил, да-с, представьте себе, любил.

Прасковья громко фыркнула и, нагнувшись над ящиком, принялась шуровать внутри.

– Дядя умер, а его убийца… да, да, убийца, – повторил Никанор Андреевич визгливым тенорком, – пользуется гостеприимством дома-с… не моралитэ…

– Не моралитэ, говорите? – Шумский поднялся, не оттого, что был зол, скорее уж испытывал чувство, схожее с брезгливостью, вот ведь ужонок, мелкий и скользкий, и как ведь свезло-то: и наследство получил, и о морали обеспокоился. – Может, оно и так, и не моралитэ, я, признаться, не знаток, но доктор запретил раненого трогать.

Ижицын вздохнул, скомкал платочек и, живенько подскочивши к Прасковье, глянул-таки в сундук.

– Нехорошо так! Плохо работаете. Плохо! Я не смогу рекомендации подписать, если так будете и дальше… вы видите? Нет, вы видите, глубокоуважаемый Егор Емельянович, до чего доводит отсутствие крепкой хозяйской руки? Грустно, очень-очень грустно. – В серых глазах Никанора Андреевича и вправду виделась грусть. – Любезная, а эту книжечку вы сюда, вот верно, с этого краешку, тут местечка побольше будет-с… экономней надо, экономней. Так, значит, никак нельзя Ольховского убрать-с?