Читаем без скачивания Когда улетают журавли - Александр Плетнев

Кнут он взял, а сечь не сечет.

— Не могу, — говорит, — добром надо.

— Бык-то устал, — просит Алешка, — добром тут нельзя. А воз я бросать не могу — коровы подохнут, и я тут пропаду. Секи!

Стоит он, и кудри ему ветром раздувает.

— Злой ты, мальчик. Добро злом не делают. Не буду сечь! — бросил кнут и исчез в метели.

— Много ты понимаешь! — кричит Алешка. — Не уходи, пропаду-у!

— Чего размычался? — трясет Алешку Мишка. Пойдем спать, а то Диденко скоро будить придет.

Алешка озирается непонимающими глазами; лампа на столе, Толька. Клавка…

— Как договорились: ночью после работы, — говорит Толька, а Алешка не знает, о чем это он.

Был конец декабря, а дни были на редкость теплыми. Было пасмурно, тихо, и все время падал снег, мягкий, нежный, как в конце октября. Как говорила Марковна, стояла сиротская погода.

Комсомольцы ночами работали на снегозадержании. Управляющий Стогов, обрадованный таким оборотом дела, захлопотал, стал упрашивать, агитировать тех, кто бы мог хотя бы немного помочь этой четверке.

Вышел кузнец Мирушников, хриплый, задыхающийся, Алешкин отец, одноногий конюх — другая деревяшка, сам однорукий Стогов. «По полчеловека в каждом — вот и полтора», — шутили они. Вышло несколько молодых женщин.

Алешка через неделю почувствовал, что у него слабеют ноги и руки. И когда у скирды, наложив с трудом воза, Мишка скручивал цигарку (он курил, таясь от взрослых), Алешка, укладывая на колени ноющие руки, думал, что он бы цигарку не скрутил — так уставали они.

Потом устоялись морозы под пятьдесят с ветерком-тягуном с севера. Снег стал грубый, как песок, и окованные сани скользили по нему плохо, подрагивая. Тогда и решили ставить концерт.

— Концерт должен быть веселым, — говорил Толька, — потому что жизнь трудная.

Поскольку Клавка пела только любовные песенки, а они всегда с грустью, а Толька вообще серьезный человек и секретарь, то вся веселая часть концерта возлагалась на Мишку с Алешкой. Алешка-то тоже по характеру мягкий, задумчивый и к шуткам не склонный, но не оставлять же Мишку одного.

Репетировали тщательно, но быстро: не терпелось. Само собой получилось, что Клавка стала руководителем, как самая культурная. Она пела под Толькину балалайку, и у них здорово выходило. А Мишка с Алешкой потели сильней, чем у скирда. Они вдвоем сочиняли частушки. Дело это оказалось изматывающим вконец их силы. Особенно не поддавалась про Петрака.

Ой, дед Петрак,Старый варнак,Под тулупом валяется,А телки…

И тут-то и были главные муки: во-первых, дед сторожил не одних телок, но и бычков, во-вторых, «телки сдыхают», не складно, «задыхаются» — складно, но неправильно. Как ни бились, оставили «задыхаются». Решили: пропоют быстро, не поймут. Главная-то мысль правильная. Ну и пляска… Мишка, тот кое-как болтал ногами, а Алешка — ни в какую. Он бы смог и лучше Мишки, но стеснялся и тыкал ногами в пол, что костылями. А частушки без пляски — пустое место.

Клавка показывала, выбивая дробь: гляди, как просто — доходила до истерики, хохотала, и от всего этого у него и вовсе деревенели ноги.

— Ты, Воронов, прочувствуй, с сознанием подойди к делу, — зажигал Толька. — Пойми, как это важно.

Алешка понимал, чувствовал, сознавал, а ноги деревенели. Решили, пусть пробегает круг, часто семеня ногами, как получится. Но это частушки, а как цыганскую пляску? Тут и Мишкина болтанка ни к чему. Тут нужны коленца с дробью и с потягом. Одолели и это. Просто Мишка будет усердно мотать ногами и бить каблуками. Алешка же — стоять на месте, хлопать в ладоши и топать ногой. Главное — здесь должна быть песня, залихватская, с присвистом. Песен должно быть две: «По горам, горам катался» и «Купил Яшка коняшку, а коняшка издохла». Мишка клялся, что знает припев по-цыгански и наплел какую-то тарабарщину-бессмыслицу. По-русски Мишка перевел так: «Сдохла, черт с ней. Украду другую». Посмеялись и решили: подойдет.

И вот пришло время выступать. Хлопот было! В последний момент вспомнили, что для цыганского танца нужны цветастые рубахи. Для Алешки взяли красную у Мирушникова — в молодости носил, а на Мишку Клавка срочно перешила свою цветастую кофту.

Первой выступала Клавка. Она вышла из-за ситцевой занавески и так громко объявила номер, что Мирушников схватился за уши: «Ну и горластая девка!» Контора-то маленькая, и шепотом услышит каждый, но Клавка делала, как в городе.

Толька ударил по струнам, и Клавка запела тихо, душевно;

Между двух дорог у перекрестка.Где во ржи шумят перепела.Лишь одна кудрявая березкаПоцелуи услышать мои могла.

Пела она про то, как провожала милого на фронт, как она его будет ждать и почтальон с письмом часто будет стучать ей в окно. Пела со слезой в голосе. Толька, почувствовал промах, заиграл торопливей.

Какая-то баба завсхлипывала, за ней другая, третья — это те, к кому никогда уже не постучится почтальон с письмом от милого.

Клавка допела. Была тишина, только шмыгали носы, всхлипывали, сморкались.

— Клавка! Еж твою рожь! Что ты бередишь болятки! Али веселей нет песен? — выкрикнул Мирушников, и Клавка хватанула разудалую «Вдоль по Питерской».

Повеселели. А когда появились Алешка с Мишкой, послышался смех:

— Во, кочеты!

Алешка был хоть в больших, но в сапогах, а Мишке не нашлось. Обут он был в солдатские ботинки. Толька кивнул и… грянули с Петрака.

Хохот, шутки.

А танцоры разошлись, дали трепака, прошлись каждый по своему кругу: Алешка, тяжело грохоча сапогами, а Мишка, брыкая большими ботинками на тонких ногах, как картофелинами, насаженными на хворостину, и встали рядом для новой частушки. Хвалили хороших, критиковали плохих. Прихватили одну военную:

В бой идем, в бой идем,Сломим вражью силу.Кол осиновый вобьем.Гитлеру в могилу.

Потом Алешка читал агитационные стихи Маяковского. После привидевшегося ему во сне Блока он не захотел его читать.

…Чем крестить пуп,Взял топор,Наколол сажень дровАль — куб.

— Ишь как бога по морде! — И опять хохот.

Алешка, считай, еще не видел своих земляков такими веселыми. Он уже не стеснялся, выкладывал все, на что способен. Ему самому было весело, и он смеялся со всеми.

Пели цыганское, Мишка — по-девчоночьи визгливо, Алешка — баском; умылились под «цыганский припев» и Тольку с балалайкой упарили.

— Ну, молодцы, ребятёшки, — хлопал рукой по колену Стогов. — Завтра один раз за сеном поедете. Со склада возьмем.

Алешка был счастлив. Люди расходились веселые, и потом не один день они вспоминали концерт и улыбались: «Вот начудили, суразята».

В конце января забушевали по Барабе бураны с морозами под сорок. Снег несло и несло. И откуда он только брался, этот снег! За ночь запечатывало хаты так, что вылезть было нельзя. Выберется кто первым, тот и ходит, откапывает двери соседям.

Скирды занесло, только макушки торчат. Попробуй подберись, возьми сено. По полдня прокапывали подъезд к скирду, а потом один подает, а другой — на возу. Сено на воз, а его ветром в степь. Привозили маленькие, набитые снегом, тяжелые волочушки. Сена не хватало, и еще издалека слышался разноголосый рев голодной скотины.

Вечерами, под хохот бури, сидели в конторе примолкшие комсомольцы. Мечтали, как поедут весной в район за комсомольскими билетами.

…Алешка вошел в темную избу, стал тихо раздеваться. Мать спросонья начал журить его за поздний приход, но он как упал за печку на топчан, так и зашуршало горячее сено жарким полднем, ветерок зашумел, а потом тучка и гром: гу-гу-гу. Бух! Бух! — стучит Диденко.

Спал, нет ли? Весь сон как одно мгновенье. Мать зажигает лампу. Оконные переплеты скрыл иней со льдом. Ш-ш — свист за стеной. У-у-в-о-о! — подвывает басисто.

Алешка, еще не проснувшийся, сопит шумно, накручивает портянки. Одевается и отец.

— Куда ты? — сипло спрашивает Алешка.

— Сани небось снегом забило, подмогу откопать.

— Запрягу — приду завтракать.

Выбрался на двор и сразу понял: ветер намного сильней, и мороз крепче. И тоскливо стало что-то на сердце. Пока откапывали сани, запрягали, отошла тревога с души, стало как обычно.

В Заозерье выехали, пустив вперед опытного быка Рябчика. Алешка сидел на первых санях, и Рябчик рывками тянул сани по глубокому снегу. Алешка тревожился: не сбился ли с дороги. Но вот под полозьями ледянисто свистит дорога, и Алешка успокаивается: Рябчик не подведет. И опять занос, и снова чистая дорога.

— Не отставай! — кричит Алешка.

— А-а-а, — отзывается Мишка, а может, это ветер. Быков Мишкиных не видать. Алёшка останавливается, идет назад и тут же натыкается на Мишкиного быка.