Техник не успел договорить. Пруэтт только посмотрел на него. Он знал, что в комнате управления все внимательно следят за разговором, и понял, что его в какой-то мере испытывают. Программу-то он выполнил. Он вполне отвечал предъявляемым требованиям, но теперь испытатели предлагали ему собственную программу трудностей.
Он мог бы кончить на сегодня. У него и без того получилось лучше, чем у других космонавтов. Но тогда он разочарует этих людей, они будут качать головами, глядя ему вслед…
Он откинулся на спинку кресла и расслабился.
— Ну, что ж, крутанем ее еще разок.
Лицо техника озарила улыбка.
— Молодец, майор. Я готов был спорить, что вы именно так и скажете.
Все маски были сброшены, начался открытый «турнир» между Пруэттом и операторами стенда. Они постараются его сокрушить сумасшедшими выкрутасами, но он из кожи вон вылезет, а возьмет верх над ними.
Они обрушили на него все, что можно выжать из «Альфы» по инструкции… Через пятнадцать минут рев сжатого воздуха сменило приглушенное шипение, затем наступила тишина. Пруэтт вытирал пот с лица, а техники в это время отстегивали ремни. Ему помогли спуститься на пол, и он устало прислонился к тренажеру.
— Ну, кто победил? — спросил Пруэтт.
Кто-то легонько хлопнул его по спине.
— Ничья. — Техник помедлил. — Знаете, майор Пруэтт, вы первый человек, которого мы не сумели заставить чертыхаться и просить о помощи.
Его глаза светились искренним восхищением.
— Майор, у вас все пойдет отлично, ручаюсь, отлично!
Пруэтт уходил из испытательной камеры, чувствуя, что вырос на целую голову.
…Несчетное число часов и дней провел он в тренажере для отработки различных элементов полетного задания — точном макете капсулы, где были воспроизведены почти все приборы и средства управления, которые имеются в настоящей капсуле. Тренажер тоже был «нагружен» различными неполадками и авариями. Он управлялся дьявольским счетно-решающим устройством и оператором — тоже «мастером» на всякие штучки. Тренажер то имитировал пожар, то выход из строя одного из двигателей ориентации, то изменение давления, то нарушение электрической цепи и другие аварийные ситуации, с которыми космонавт мог столкнуться на любом этапе полета.
«Д-да, если сладить с этим тренажером, — подумал Пруэтт, — можно спокойно отправляться на Марс в лодчонке с подвесным мотором».
Он внимательно изучал индикаторы положения в пространстве, установленные на тренажере. Они показывали кувыркание, вращение и другие движения и маневры капсулы, «вышедшей из повиновения». Эти три прибора полностью воспроизводили положение находящейся на орбите капсулы относительно внешнего мира. Их нужно было изучить так глубоко и детально, чтобы реагировать на их сигналы рефлекторно, почти инстинктивно.
А суммарное движение относительно всех трех осей одновременно воспроизводилось на четвертом приборе квадратном индикаторе, расположенном в центре приборной доски. Космонавт должен был научиться выравнивать стрелки приборов так, чтобы на четвертом приборе образовалось совершенно четкое перекрестие. Любое отклонение от такого положения означало, что ориентация капсулы нарушена. Это было особенно важно, например, когда космонавт хотел точно ориентировать капсулу «параллельно» поверхности Земли.
Как только Пруэтт освоил управление реактивными двигателями системы ориентации капсулы в пространстве, он убедился, что управлять капсулой гораздо легче, чем истребителем.
Тренажер был настолько точной копией капсулы, что космонавт получил возможность буквально «пожить» в той машине, в которой ему предстояло унестись в космический вакуум. Всего в полуметре перед его лицом и грудью находилась приборная доска, на которой теснилось около полутора сотен шкал, переключателей, рукояток, кнопок и других средств управления; множество цветных лампочек мерцало или вспыхивало, причем каждый цвет имел особое значение.
В свое время Пруэтт опасался, что страшная теснота в кабине космического корабля может вызвать у него приступ клаустрофобии,[7] но теперь, к своей великой радости, понял, что ошибался. Оказалось, что представление о «нормальном», обычном, весьма относительно. Все было делом привычки.
Пруэтт вспоминал, что все писатели в книгах, которые ему доводилось читать, взирали на космос с содроганием, рисовали картины беспощадной, жестокой пустыни, чуждого, безжалостного пространства, вечно враждебного, даже смертоносного в своем крайнем несходстве с привычным миром людей.
И тем не менее… еще в самом начале работ над программой «Меркурий», задолго до того, как первый человек дерзнул вознестись в бархатную черноту неба, Скотт Карпентер выступил против такого предетавления о космосе. Он высказал совершенно противоположную точку зрения. Он предсказал, что как только человек добьется равновесия сил, обеспечивающего орбитальный полет, он обнаружит в космосе мир и спокойствие.
Поразмыслив над этим предсказанием, Пруэтт сопоставил все, что ему было известно об орбитальном полете, с полетом в атмосфере сквозь бури, турбулентные потоки и многие другие небесные барьеры. Здесь приходилось буквально «воевать» со штурвалом и педалями, чтобы преодолеть тепловые потоки и встречные течения и ослабить их воздействие. Здесь встречались оледенение, туман, дымка, прижимавшие самолет к земле, и тогда посадка превращалась в лотерею — либо ты садишься, либо врезаешься в неподатливый бетон и от тебя остается мокрое место. А там, в космосе, если уж ты сумел скользнуть по кривой игле траектории вверх и отделиться от ракеты-носителя, больше тебе нечего беспокоиться ни о выравнивании киля, ни о тяге. Можно не волноваться насчет перевода дросселя на крейсерский режим или неполадок в форсажной камере и компрессоре; раз уж ты вышел на орбиту, можешь забыть о закрылках, шасси и воздушных тормозах. И на гору там не налетишь. А все эти поршневые штучки… шаг винта, регулировка горючей смеси, оледенение карбюратора и прочие подлости, помноженные на число двигателей, — их тоже нет в космосе.
И нет облачности, которая почти так же опасна, как горы. Пруэтт очень хорошо помнил, как он однажды рискнул залететь в грозовое облако и тотчас же пожалел об этом. Его могучий истребитель казался беспомощной скорлупкой, обреченной на гибель; гроза все глубже заглатывала его, и наконец ее гигантские скрежещущие зубы сомкнулись на хрупкой стали самолета. Пруэтт ударился головой о колпак кабины и получил серьезное ранение. Гроза была и гением мглы, и внезапным свирепым сверканием молний, и невидимыми, сокрушительными ударами ветра. Она принялась медленно и методично пережевывать его огромный стреловидный самолет; порывы ветра вцеплялись в металлическую обшивку, рвали ее в клочья и выплевывали их с пренебрежительной легкостью из грозового облака, словно яблочные кожурки. Чтобы спастись, он катапультировался и вылетел вверх и вперед из разваливающегося на части самолета. Ветер сорвал с него кислородную маску. Он обхватил голову руками, стараясь защитить лицо от хлещущих ударов града. Свернувшись клубком, содрогаясь от ужасающих ударов грома, следовавших за сверкавшими молниями, он камнем летел вниз целых три километра. Когда, наконец, его тряхнул резкий рывок раскрывшегося парашюта, он возликовал. На протяжении всего спуска до земли он глубоко и благодарно вдыхал прохладный воздух и поглядывал на огромную, уходящую ввысь грозовую тучу, уже удалившуюся на несколько километров и то и дело ощетинивавшуюся ослепительными иглами молний. Далеко внизу на мгновение возникла багровая вспышка — это разбилось о землю все, что осталось от его гордого могучего истребителя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
