Как это сказал Карпентер? Пруэтт вспомнил: уж если человек взлетит на орбиту, он обнаружит в космосе «очень дружелюбную обстановку». Он сказал это напрямик, вопреки всем мрачным прогнозам. И его с готовностью поддержали американские и советские космонавты, уже побывавшие в космосе.
Мог ли Пруэтт предполагать, каким обманчивым, каким страшным окажется бездонный космос для него? Мог ли он понять тогда, что, даже борясь против самых жестоких стихий атмосферы, он обладал одной возможностью, которая для человека важнее всех других, — он мог бороться — бороться с грозой, ветром, со своей машиной, наконец. Бороться за жизнь! А здесь ему оставалось только одно — ждать неминуемой смерти…
ГЛАВА VIII
Два журналиста медленно шли по главной улице Кокоа-Бич. Солнце гнетуще калило воздух, тротуары, тела людей. Но они этого не замечали — они увлеклись беседой, и мысли их были далеко от залитой солнцем улицы. Они думали и говорили о человеке — по имени Пруэтт, которому оставалось жить все меньше часов, все меньше минут…
Они шли по солнцепеку, посматривая на женщин в шортах и лифчиках, бегущих за покупками, на большие сверкающие автомобили, проносившиеся мимо… и все это казалось им нереальным — стоило только задуматься поглубже, вознестись над жаркой душной атмосферой и представить себе, каково приходится ему «там, наверху».
Один из журналистов остановился. Его спутник остановился тоже, удивленный внезапной переменой выражения его лица.
— Джон, ты ведь был здесь, когда полетел Эл Шепард?
Журналист кивнул и ждал, что еще скажет его друг.
— Я вот сейчас шел и думал, — сказал тот и снова зашагал. — Я думал… что самым сильным впечатлением от этого полета было не то, что произошло на Мысе. Самое интересное было здесь, именно здесь, в этом городе. Вот на этих улицах.
— Я что-то не совсем тебя понимаю…
— Тед Маккой тогда не поехал с нами на Мыс. Он писал репортаж отсюда, из Кокоа-Бич. Понимаешь — отклик простых людей. Он говорил с местными жителями, интересовался их реакцией, спрашивал, что они думают о человеке, взлетающем в космос. О первом американце. Понял?
— Да. А какое…
— Погоди минуту, — перебил он, отирая пот со лба. — Тед рассказывал нам, что никогда не видел ничего подобного. Все приемники и телевизоры были включены. Когда обратный отсчет близился к моменту взлета, все замерло. Все пешеходы остановились, все замолкли. Даже машины остановились, люди в них ждали, когда отсчет дойдет до нуля, и, чтобы не упустить момента, смотрели на север. Отсюда они могли увидеть взлет ракеты «Редстоун» над горизонтом — через каких-нибудь несколько секунд после старта. Тед рассказывал, что видел мужчин, женщин, детей: они стояли и смотрели вверх, на ракету. И тут же, тут же молились за малого, который был в той ракете. Тед говорил, что некоторые падали на колени и молились. Прямо здесь, на тротуаре, на улице. Им было все равно, они думали только об одном человеке и молились за него. Он…
Журналисты обменялись взглядами, молча повернули за угол и зашагали по направлению к белому шпилю церкви.
В церковь нельзя было войти. Жители флоридского городка заполнили все скамьи и проходы, а тот, кто не попал в церковь, опускался на колени на траву или на песок у лестницы. Некоторые уходили, другие приходили.
Оба журналиста молча присоединились к молящимся…
* * *
«Мастиф»[8] одновременно, кувыркая, швыряя, крутя его так свирепо и так беспорядочно, что Дик Пруэтт не мог себе представить ничего подобного и с первого знакомства получил все основания питать к этой махине крайнюю неприязнь. Правда, стенд «Альфа» на воздушной подушке тоже был для Пруэтта нов и необычен, и все же Дик быстро укротил его.
Но этот чудовищный «Мастиф», установленный в исследовательском центре Льюиса, был зверем совсем иного рода. Он дремал в огромной камере, и едва Пруэтт взглянул на него, ему сразу же пришло в голову, что эту махину могли создать только какие-нибудь свихнувшиеся и обиженные судьбой отщепенцы касты механиков, да и то в припадке белой горячки. Основу «Мастифа» составляли три гигантских колеса, помещенных одно внутри другого. Внешняя оболочка — шестиметровая решетчатая сфера — была укреплена на карданных подвесах и свободно кувыркалась самым беспардонным образом. Внутри нее размещалась еще одна рама, тоже на карданах, но она уже вращалась вокруг вертикальной оси — ни дать ни взять мусульманский дервиш в ритуальной пляске. И наконец самая внутренняя, третья клетка напоминала недостроенную капсулу. Можно было подумать, что строителям внезапно стало противно смотреть на собственное детище, и они ушли, бросив работу недоделанной. Эта клетка тоже вертелась — вокруг третьей оси — точно футбольный мяч от резаного удара.
Когда Пруэтт услышал жалобный вой чудовища, он понял, что опасался не напрасно. Электромоторы, приводившие ротор в движение, издавали стонущий, скрежещущий звук. Пруэтт сидел внутри, окруженный паутиной пересекающихся огромных металлических обручей. Он очень быстро понял, почему техники привязали его так, что он едва мог шевелиться. Стоило только ротору начать свой причудливый танец, как он почувствовал давление лямок, которыми был прочно привязан к контурному креслу.
Джим пришел поглазеть на эту «поездку» и, смеясь, объяснил Пруэтту, что он, Дагерти, хочет быть поблизости, когда желудок Пруэтта начнет неистово выбрасывать все, что не успел переварить.
— Ну, дружище, на этой чертовой карусели тебе придется расстаться со всем, что ты ел на первое, второе и на третье, — шутил Дагерти. — А мне будет что рассказать внукам. Как сам Великий Пруэтт извергал содержимое своего желудка по всем трем осям координат, а потом два дня оттирал «Мастиф» тряпкой…
— Заткнись, — огрызнулся Пруэтт. Дагерти только ухмыльнулся в ответ.
В камере Пруэтта и Дагерти ждал Джо Вителло, гражданский летчик-испытатель из НАСА, для которого «Мастиф» со всеми его фокусами стал вторым домом. Хотя Вителло и не входил в группу космонавтов, он на этом огромном чудовище разве что фокстроты не мог играть. Этот коренастый итальянец был для новичков самым авторитетным советчиком. А когда Вителло сам садился в кресло машины, он управлял силами, воздействовавшими на него, с мастерством канатоходца, выполняющего свой номер под ураганным ветром и одновременно раскуривающего трубку.
Перед отъездом в Льюис Пруэтт и Дагерти узнали, что второму поколению космонавтов уже не суждено целиком вкусить все «прелести» ротора. Опыт первых четырех орбитальных полетов со всей очевидностью доказал, что мучения, претерпеваемые в роторе, бессмысленны — они просто не имеют ничего общего с условиями реального полета. Так что Пруэтт был удостоен чести последним изведать все сверхъестественные возможности этой машины. Впрочем, он почему-то не очень этому радовался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
