кажется вечным.
– Послушайте, а куда направилась вон та парочка?
– В ячейку. Говорят, недавно одна освободилась.
– А зачем?
– Жить.
– Они что, с ума сошли?!..
– Нет, они хотят стать ячейкой общества.
Ячейкой… Частичкой… Маленькой крошкой, видимой только благодаря гораздо большему, то есть тому, что рядом с одной точкой находятся миллионы таких же.
Но давайте внимательнее присмотримся к вон той парочке. У девушки длинные ноги, милое лицо и нежная кожа. Она совсем не похожа на частичку. Ее муж умен, добр и великодушен. Господи, он же совсем не крошка, этот парень под метр девяносто! Но они живут вместе и каждый день смотрят друг на друга. А когда это уже порядком начинает надоедать обоим, они выглядывают из ячейки наружу. Там, снаружи, кипит жизнь!.. Там не пахнет пеленками. Там мужчины не зевают по вечерам и не расхаживают перед своими возлюбленными в семейных трусах. А женщины!.. Женщины не пилят своих мужчин. Они с такой отчаянной решимостью вешаются на шею своих любовников, что поневоле в голову закрадывается мысль: это любовь!.. Настоящая, а не та крохотная и будничная, которая прячется в серой ячейке общества.
Но, увы!.. Вы сами – уже в ячейке. Жизнь, жизнь данная вам только один раз, становится похожей на безбрежный океан, обозреваемый с одинокой и неуютной скалы. На телеэкране поют и дергают животами все те же певцы и певицы с улыбками профессиональных девушек, но вас уже нет в радостно размахивающей руками толпе.
Вы свили свое гнездо.
Вы свое отгуляли.
И вообще, вам нужно думать о менструальном цикле, что бы не залететь еще раз.
– Слушай, ты когда-нибудь вынесешь мусорное ведро?!.. И не забудь сегодня искупаться. От тебя воняет потом.
– Не воняет, а пахнет. Где мои тапочки?.. Тапки где, я тебя спрашиваю?!
– Не кричи. Я положила их на шкаф.
– Дура!
– Я не дура! Теперь ты будешь знать, где лежат твои тапочки, и перестанешь приставать ко мне с глупыми вопросами.
– Не ори на меня! Лучше успокой ребенка. Он уже в нас погремушками швыряется.
– Я занята.
– А я пошел выносить мусор.
– Нашел время!..
Паша Мушкин ушел от своей жены два года назад. Сначала брошенная женщина страдала. Один раз она даже пришла к Паше домой. Стесняясь присутствия свекрови, Надя скороговоркой попросила мужа вернуться. Паша посмотрел на скучное лицо жены, и отлично понимая, к чему ему придется возвращаться, сказал твердое мужское «нет». Надя облегченно вздохнула и ушла. Теперь, после отказа Паши молодая женщина смело могла считать себя брошенной женой, и уже никто не в праве был упрекнуть ее в том, что она заново занялась устройством личной жизни.
Через пару недель Паша сильно напился и зачем-то приперся к своей, теперь уже бывшей, супруге. К своему немалому удивлению Паша увидел перед собой совсем другую женщину. Надя похудела, но это только больше подчеркивало какое-то новое, еще не виданное Пашей, сияющее выражение женских глаз. После недолгого разговора Паше удалось, наконец, выяснить, что теперь Надя любит другого человека. Он невольно сравнил то, как радостно блестят женские глаза сейчас и как тускло они мерцали две недели назад, когда его довольно формально уговаривали вернуться в лоно семьи. Результат сравнения получился явно не в пользу Паши. Ему стало обидно. За прошедшие две недели он так и не успел никого полюбить с такой же страстью, на которую вдруг оказалась способной Надя.
– Ты опоздал!..
Эта последняя фраза еще долго звучала в голове у Паши. Он никак не мог понять как, каким образом, прожив с любимой женщиной несколько лет, можно опоздать всего лишь за пару недель? И почему их общий багаж нажитого счастья оказался настолько скудным, что его не хватило даже на столь малое время?
Прошло два года. Сначала Паша откровенно наслаждался всеми прелестями холостой жизни, но однажды утром он проснулся в грязной, неухоженной квартире, в самом отвратительном настроении и с сильной головной болью после вчерашней выпивки. Стараясь не смотреть на окружающий его бардак, Паша быстро умылся, кое-как привел себя в порядок и быстро вышел на улицу.
«Все, теперь точно завязываю с пьянками! – зло думал он. – Не могу больше пить. Это же чистое свинство, честное слово. Кажется, вчера чуть телевизор не продал. А зачем?.. Вот идиот!»
Вчерашнюю выпивку с друзьями Паша помнил смутно. Точнее говоря, в самом черном свете. А теперь на душе было пусто и холодно как в казенном вестибюле.
В течение двух последних лет Паша бросал пить чуть ли не каждый месяц. Но его самая существенная победа над собой – две недели воздержания от спиртного – была скорее уже фактом историческим, фактом годным лишь на то, что бы приводить его, как пример собственной силы воли в пьяных спорах с друзьями.
Продолжая размышлять о бесперспективности собственной жизни, Паша с трудом втиснулся в переполненный троллейбус. Салон стонал от переизбытка плотно спрессованных тел. Глупее всех в толпе выглядели люди с гордыми, независимыми лицами. Они явно не умели страдать и чаще других переходили на грубый, рыночный крик.
На следующей остановке вышло довольно много пассажиров. Оставшиеся облегченно вздохнули, но почти тотчас внутрь устремился другой поток, встречный. Кандидаты в пассажиры врывались в салон с радостными лицами махновцев, наконец-то дорвавшихся до пугливого эшелона, и с ходу вступали в перепалку с коренными пассажирами. Особенно сильно свирепствовали пенсионеры и пожилые, но еще крепкие женщины с громоздкими, базарными сумками. Едва войдя в салон и боясь пропустить не такую уж далекую, судя по их поведению, остановку, они останавливались тут же, у входа, и завязывали словесную дуэль со всеми, кто подворачивался под руку. Следующим кандидатам в пассажиры приходилось продираться в салон через плотную баррикаду из многопудовых сумок, не до конца сложенных детских колясок с грязными колесиками, толстых и недвижимых торсов, а так же не совсем благих словесных пожеланий.
Салон трамбовался в течение двух долгих минут. Добродушный троллейбус, очевидно, решил разместить внутри себя всех желающих.
– Слышь, шеф! – наконец не выдержал и звонко крикнул кто-то. – Ты еще сверху ногами потопчи, тогда точно вдвое больше трупов уместится… Поехали, черт!
Многие рассмеялись.
Паша устроился довольно неплохо. По крайней мере, ему не пришлось стоять на одной ноге. Правда, сдвинуться с места или хоть как-то изменить положение тела он не мог: слева от Паши возвышался безразличный толстяк, справа на открытую Пашину ладонь давили пышные женские бедра, а за спиной устроилась девочка с кактусом. Любая попытка изменить положение тела грозила Паше или грубым непониманием, или скандалом, или заурядной физической
