ждешь от меня извинения — а мне почему-то кажется, что так оно и есть, — то лучше не надо. Никакого извинения не будет. Суд приказал мне упрятать тебя за решетку, и я сделал это. Теперь суд приказал выпустить тебя, и я это делаю. Я давно взял себе за правило не извиняться за то, что приходится делать по службе.
— Откуда вы знаете, о чем я думаю?
— Откуда? Хм. Наверное, я думал бы о том же, если бы оказался на твоем месте. Хотя мне бы этого и не хотелось.
Он посмотрел на кроссовки Тома, и мужчины рассмеялись.
Звук собственного смеха показался Тому непривычным, как будто смеялся кто-то другой. «Мой первый смех на свободе», — подумал он.
— О чем еще, по-вашему, я могу думать?
— О многом. Тебе неспокойно, даже страшно. Если ты не дурак и если тебе еще не страшно, то это ненадолго. Что-то подсказывает мне, что ты не дурак. А значит, страх тебя не минует. Хочешь пари?
Том покачал головой.
— Страх мне не в новинку. Я провел здесь тринадцать лет и научился не подставлять спину.
— Речь идет не о таком страхе. Хотя и этот уйдет не сразу. Я говорю о страхе перед жизнью, которая прошла. Тринадцать лет — долгий срок. За это время много чего могло произойти. Тогда и там у тебя все было впереди. Ты был ловким парнем, без пяти минут врачом. Сейчас ты — пережиток. Ты освоился здесь, стал своим, привык. Привык к нам, к нашим порядкам. Маленький человек в маленьком мире. — Начальник тюрьмы показал на дверь: — Что там, за стеной? Что тебя ждет? Ты ни черта не знаешь. Те, кто живет там, узнав, где ты был, всегда будут относиться к тебе как к преступнику. Вот что страшно, и если ты это еще не почувствовал, то скоро почувствуешь.
Неприятные слова. Тому стало не по себе, но он все же упрямо покачал головой:
— Я выхожу отсюда не отбывшим срок преступником, а невиновным. И у меня все будет не так, как у других. По-другому.
— Может, да, а может, нет. Жаль, но что есть, то есть… О, кажется, за тобой! — Начальник тюрьмы указал на зеленый «бьюик»-седан, въезжавший на пустующую гостевую стоянку. — Ну что ж, удачи тебе, сынок. Она тебе еще ох как понадобится. — Он открыл дверь. — Бери сумку и двигай отсюда побыстрее, пока кое-кто не успел спохватиться.
Какое-то время Том еще колебался, с сомнением поглядывая на начальника тюрьмы, потом все же наклонился, поднял с пола холщовую сумку с личными вещами и направился к выходу. Как только он оказался за дверью и сделал первый шаг в свободный мир, заместитель начальника оттолкнулся от стены и подошел к своему шефу:
— Как насчет двадцати баксов?
— Я же сказал, что поднимаю до пятидесяти. Но решай сам, Хэнк. На твоем месте я бы не рисковал.
— Двадцатки достаточно, босс.
Бетонированная дорожка, которая начиналась от двери тюрьмы, проходила через ограждение и вела к стоянке, имела длину примерно в пятьдесят футов. Дойдя до середины, Том Клун швырнул сумку далеко вперед и рванул вслед за ней. Набрав скорость, он подпрыгнул и сделал кувырок, после чего отклонился назад, взмахнул руками и, оттолкнувшись ногами, совершил весьма пристойное сальто назад.
Приземление прошло почти идеально. Всего лишь один шажок в сторону.
Начальник тюрьмы протянул руку, а его заместитель беспрекословно положил на ладонь двадцатидолларовую бумажку.
— Откуда вы знали, что он именно это и сделает?
— После того как около месяца назад по тюрьме поползли слухи о его освобождении, Том каждую неделю занимался этим во дворе. Разучивал кувырки и сальто. Кувырки и сальто. Раз за разом. Снова и снова. Вот я и заподозрил, что парень готовит маленькое шоу.
Заместитель покачал головой:
— Черт! Думаешь, что ничего нового уже не увидишь, что видел все, на что способны эти парни, и вот…
Он умолк, а то, что осталось несказанным, унес в прерию утренний ветерок.
Все еще глядя вслед Тому Клуну, начальник тюрьмы проговорил:
— Ты даже не представляешь, как я рад, что здесь нет ни одного репортера. Пришлось бы смотреть всю эту гимнастику раз двадцать в новостях. И всех, включая губернатора, интересовало бы одно: как мы такое допустили и чем вообще здесь занимаемся.
— Так вот из-за чего весь переполох с подъемом в четыре часа утра! Чтобы газетчики не увидели, как он разыгрывает из себя Ольгу Корбут?
— Надю Команечи. Да, ты прав. Это единственная причина, и никакой другой нет.
Том Клун победно вскинул руки и уже открыл рот, собираясь издать триумфальный крик, когда его остановил женский голос:
— Том Клун? Мистер Клун?
Еще не обернувшись, он уже упивался восхитительной новизной мелодии голоса, не принадлежавшего тюремному надзирателю. Том неторопливо втянул воздух, надеясь, что незнакомка пользуется духами. Утренний ветер принес аромат, оправдавший самые смелые его ожидания.
Женщина, которую увидел Том, была очень мила. Ее силуэт четко выделялся на фоне гор, и он, плохо различая детали, все же заметил, что темные волосы убраны назад, а лицо почти не украшено макияжем. На ней были белые джинсы и застегнутая до горла кожаная куртка цвета кларета.
Том еще раз вдохнул ее аромат.
— Мистер Клун? — снова спросила женщина.
Он кивнул и протянул руку. Она не подала свою. Ее правая рука осталась в кармане, а левая лежала на ремне висевшей на плече сумки.
— Да, я Том Клун, — сказал он наконец.
— Здравствуйте. Я специальный агент ФБР Кельда Джеймс. Ваш адвокат попросил меня встретить вас здесь сегодня утром. Я увезу вас отсюда. Добро пожаловать на свободу.
Услышав ее имя, Том испытал сильнейший импульс подбежать и обнять ее, но, почувствовав ее сдержанность, заставил себя остаться на месте. В последние тринадцать лет ему приходилось часто сдерживаться.
— Кельда Джеймс. Бог мой, так это вы… вы…
— Да, я.
И все-таки Том шагнул вперед и обнял ее. Она напряглась, а он, ощутив контуры женского тела, едва не лишился чувств.
— Спасибо, — прошептал он в ее волосы. — Спасибо вам, спасибо.
— Пожалуйста, отпустите меня, мистер Клун. Пожалуйста.
Он послушно разжал объятия и отступил. Тон ее голоса не допускал возражений.
— Это все ваши вещи? — спросила она.
— Да, все остальное я отдал благотворительной организации.
Складки у ее рта едва заметно смягчились. Она усмехнулась:
— Тогда идемте.
Глава 2
1989
Глаза у Марты Риз были красные, а на бледно-зеленом фартуке отчетливо проступали пятна вишневого сока и почти идеально параллельные полосы слюны от ее собственной
