Читаем без скачивания Как на Дерибасовской угол Ришельевской - Валерий Смирнов

Тугая волна спертого воздуха буквально вытолкнула Леонида из дверей, украшенных мемориальной табличкой «Мест нет». Ниже этой со вкусом исполненной надписи какой-то провидец доцарапал шариковой ручкой «И никогда не будет». Это примечание почему-то не соскоблили, словно администрация совершенно бесплатно соглашалась с подобным утверждением.

Может быть, именно по этой причине швейцар с одинаковой долей брезгливости смотрел что на пытающихся пробиться в ресторан, что на пророческие слова, исполненные пастой в строгой манере соцреализма. Швейцар держался с решительным видом, ощущая на своих плечах тяжесть ответственности и помня о былых погонах. Хотя полевые погоны майора даже отдаленно не напоминали золотые галуны швейцара, он относился к своим обязанностям так, словно по двери ресторана проходила незримая линия обороны. Что касается незнакомых посетителей ресторана, то бывший профессиональный воин не воспринимал их иначе, как интервентов, мечтающих захватить мировое господство и ресторан, который он отчасти считал своей фамильной вотчиной. Во всяком случае, вестибюль, за прохождение которого швейцар драл такую пошлину, которая могла только сниться средневековым баронам.

К часто пьющему в этом ресторане Леониду швейцар относился более-менее лояльно. Он широко распахивал перед ним двери, но никогда не брал под козырек, выпячивая грудь эллипсом. Швейцар демонстрировал грудную клетку дугой только тем клиентам, которые оставляли ему червонец. Леонид же больше, чем на пять рублей не решался оскорблять его человеческое достоинство.

Леонид самым традиционным образом сунул в карман швейцару, напрягающему пружину двери, пятерку, и тот, выждав, пока клиент попадет на свежий воздух, быстрым движением захлопнул дверь на засов. Толпа желающих с надеждой смотрела в его сторону сквозь дверные стекла, прижимая к ним разноцветные купюры. Хозяин вестибюля скользнул по деньгам равнодушным взглядом, заметил, что среди них доллары отсутствуют, и сделал на лице такой вид, словно сам Христос является его внебрачным сыном. Леонид стоял на вогкой от обычной сырой зимы улице и терпеливо ожидал друзей. А они, как назло, не торопились догонять своего приятеля, всячески продолжая нарушать антиалкогольное законодательство. Из себя и из ресторана Леонида вывело наглое заявление критика Охапкина. После того, как критик уронил свои очки в салат, он, позабыв их вытереть и надеть на нос, зажал стекла в руке и стал тыкать дужкой в сторону Леониду.

— И что бы ты там ни говорил, — нагло выкатывал глаза пьющий за счет Леонида критик, — в твоих работах налицо кризис. Это же смесь гиперреализма с натурализмом. Народ это… Словом, надо больше работать…

— Работать, — передразнил его Леонид. — Тридцать лет ты хвалил девушку с веслом, а теперь мне пену гонишь? Работать… Тебе надо тем веслом по кумполу дать… Может, тогда хоть сам поймешь, что пишешь. Козел очкатый…

— Ты сам козел, — попытался одеть очки задом наперед Охапкин, — и работы твои на козлов рассчитаны. И вообще… Одна козлота кругом.

Остальные художники отложили рюмки и вилки, прислушиваясь к творческому спору.

— Зато людям нравится, — ответил стандартной, применительно к любой ситуации, фразой Леонид. — А твои статейки… Я читал — хоть бы что понял. «Напряженные охристые тона подчеркивают излишнюю декоративность, придают импульс», — с удовольствием процитировал Леонид, бросив на критика взгляд, полный отвращения. — Сам ты козел… Всю жизнь задницы лижешь… Кто писал, что «Декамерону рядом нечего делать с „Возвраще…“ „Возрождением“»?

Напоминание о недавнем прошлом вывело критика из себя. Несмотря на отсутствие очков на носу, он бросил помидором в художника и попал. Леонид, в свою очередь, промахнулся. Собратья по кисти начали смеяться, заглушая звуки оркестра и рев солиста.

Леонид обиделся и уже через минут десять очутился на улице в гордом одиночестве. Вообще он был неплохим парнем, несмотря на слова критика Охапкина. И никогда не позволял себе унизиться до того, чтобы создать очередное эпическое произведение в честь шестидесятилетия славного Союза, сулящее официальное признание, долю заказов и банкет после присвоения очередного почетного звания. Естественно, что до перестройки к Союзу художников авангардиста Леонида никто бы не допустил, разживись он даже рекомендациями Микельанджело, Ван Гога и самого Герасимова. Однако и Леонид не слишком стремился попасть в компанию творческих личностей, которые с одинаковым удовольствием работали над образами Ленина, Сталина, Мао, Хрущева, Брежнева, Горбачева, той же «Девушки с веслом» и «Мужчины с кайлом».

Но когда в прошлом году одну из работ Леонида, которую, по словам трубадура перестройки критика Охапкина, «можно было повесить без ущерба для содержания вверх ногами», продал становящийся известным и на остальной шестой части света «Сотбиз», это тут же изменило мнение критика. Теперь он писал исключительно о «свежести и романтизме», хотя еще совсем недавно искал в картинах Леонида смысл потаенных приказов из-за бугра.

«Сотбиз» взял да и продал эту работу за 120 тысяч фунтов, и не деревянных рублей, а подлинных стерлингов. Отношение к постоянно оплевываемому творчеству художника до того резко изменилось, что он незаметно для самого себя пополнил ряды Союза художников.

Манеры поведения Леонид в связи с этим событием менять не собирался. А учитывая, как страна нуждается в валюте, — тем более. Пьет, как и прежде, без особой боязни. И не потому, что нечем, как когда-то, заплатить за услуги вытрезвителя, а оттого, что слишком много свободно конвертируемой валюты посыпалось на его буйную голову. Хотя, если бы не забота государства о социальной справедливости, этот золотой дождик мог бы превратиться в настоящий ливень. Но старым корешам-художникам, до сих пор так и не признанным, было глубоко и обстоятельно наплевать на это. Они любили Леню, независимо от того, продаются ли его работы на «Сотбизе» или, как в прежние времена, он меняет их на предметы быта с теми, кто, стоя в овировской очереди, шептал молитву «Отечество славлю, которое есть, но трижды — которое будет». Вот кто вывез горы авангарда. И ни один из них почему-то не клюнул на исторически проверенное и политически грамотное полотно типа «Леонид Ильич Брежнев читает „Целину“ труженикам Малой Земли».

«Ну, Охапкин, ну, сволота», — думал о критике изрядно набухавшийся Леонид, с трудом получив точку опоры у ближайшего дерева, предварительно испросив на это его согласия. Дерево не возражало. Оперевшись на него, художник пытался застегнуть пальто, но проклятые пуговицы постоянно норовили выскользнуть из рук и прыгали мимо петель. «Ничего, — бормотал Леня, пытаясь укротить одежду, — сейчас выйдут ребята, словим фару — и домой. А гада Охапкина с собой не возьму, козла. Наварил на мне больше, чем на покойном генсеке. Штук двадцать обзоров о его творчества запузырил всего… А теперь гавкает… Домой… Нет, лучше в мастерскую, дома начнутся непонятные вопросы».

Дома Леониду было бы рискованно показаться, учитывая характер его супруги. Тем более, что она всего три дня назад послала мужа в булочную, а он до сих пор так до нее и не добрался.

Леня пьянел медленно, зато трезвел быстро — такая у него натура, с детства. И бормотал он под деревом свой монолог скуки ради. Просто убивал время, дожидаясь своих бородатых друзей. Критик Охапкин вместо бороды носил очки. И, несмотря на то, что теперь он писал о Лене исключительно как о новаторе, измордованном застоем, художник все равно на него обиделся. Из-за помидоры.

А в это время по улице уже катило Ленино горе. Оно вполне по-хозяйски подъехало на «бобике» зеленого цвета, из недр которого вышла пара молоденьких милиционеров. И они решительно пошли на прислонившегося к дереву Леонида, разрушая его свидание с природой.

Милиционеры были, как обычно, деревенские, со здоровым румянцем в четыре щеки еще невыветрившегося детства, уже осознающего свалившуюся вместе с погонами власть на крутые плечи. Патрульная служба, известное дело, требовала молодости и здоровья, исполнительности и дисциплины. С этими качествами в отделении, постоянно пополнявшемся за счет земляков, было все в порядке. Система нехитрая, годами наработана: десятилетка, армия, город, завод, общежитие, Школа милиции, служба, квартира. Из-за жилплощади многие были готовы носить погоны до последней капли крови.

Агафонов и Наливайко, решительно выпрыгнувшие из «бобика», знали, ради чего они давали присягу. Хотя, откровенно говоря, в другое время милиционеры просто проехали бы мимо. Но сегодня, как назло, капитан Перегончук отругал их за бездеятельность и еще за что-то. Начальство всегда найдет за что ругать, в крайнем случае, за нечищенную обувь. Вдобавок сейчас везде хозрасчет, а вытрезвитель за счет него существовал всегда, и борьбу с пьянством, несмотря на весь идиотизм, никакой дурак пока не отменял. Именно так «дурак» сказал начальник, отпуская ребят из кабинета. А если приказ командира — закон для подчиненного, то нечего думать об умственных способностях того, кто отдает такие приказы. Хотя Агафонов и Наливайко считали Перегончука не меньшим дураком, чем его непосредственное начальство. Сам капитан думал о своих подчиненных аналогичным образом. И все были друг другом довольны. Поэтому милиционеры сели в машину с твердым намерением исполнить в этот вечер свой долг до конца.