– Как я тут оказался?
– Долгая история, старина… А ты ничего не помнишь? – с лёгким беспокойством спросил Иннот.
– Нет… Помню – в барак пришли после работы… Потом… – Хлюпик мучительно поморщился.
– Не напрягайся, я думаю, со временем придёт… Между прочим, ты герой, парень! Ну, ладно… Есть хочешь? И по трубке небось соскучился как я не знаю кто! А табаку вот нема…
– Знаешь, старина… – бледно улыбнулся Хлюпик. – Ты только не смейся… Мне было так хреново без курева, что я дал себе зарок… В общем, я решил, что если когда-нибудь выберусь с Территории, то завяжу с этим делом. Такие дела… Ни каюкера из меня не получилось, ни даже правильного смоукера…
– Ты самый правильный смоукер из всех, какие только бывают! – строго возразил другу Иннот. – А куришь ты там или нет – дело десятое… Эх, дружище, скорей бы домой, в Бэби! Прикинь, будем целыми днями отъедаться, а в промежутках валяться на диване и бездельничать…
– Ну да… – Хлюпик нашёл в себе силы улыбнуться. – Полчасика, может, и поваляемся… А потом окажется, что тебе срочно надо заделать каюк какому-нибудь уроду…
– Это точно… Ты, я смотрю, в ясновидцы метишь! – рассмеялся каюкер. – Поесть, однако же, тебе нужно, я сейчас приготовлю чего-нибудь. А ты пока отдыхай.
Весь день у Иннота было приподнятое настроение. Он много шутил, пытаясь расшевелить смурных компаньонов, но те лишь угрюмо отмалчивались, а вечером заболел Хуц. В течение дня туман не столько рассеялся под солнечными лучами, сколько рассредоточился на возможно большее пространство. Оболочка баллона, снасти, одежда – всё отсырело. Работать в телогрейках не было никакой возможности, и большинство беглецов поснимало их, оставшись в исподнем. Бельё неприятно липло к телу.
– Что-то у меня предчувствие дурное, мои, – вполголоса сказал кому-то Гэбваро Цытва-Олва. – Как бы не случилось чего…
Хуца начало лихорадить внезапно. За ужином он выглядел необычайно вялым, еле справился со своей порцией пищи – и рухнул, пытаясь забраться в подвесную койку; да так и остался лежать, сотрясаемый мелкой дрожью.
– Эй, любезные! Знахари среди вас есть? – воскликнул Иннот.
– Я знахарствовал. – Один из беглецов, по имени Прохонзол Эжитюжи, присел над Хуцем и положил ему ладонь на лоб.
– Угу… Коров пользовал, – ехидно хмыкнул кто-то.
– Не пойму я, что с ним… Это… На малярию вроде похоже…
– Ну-ка помоги уложить его в койку. Что у нас вообще есть из лекарств?
Обследовали аптечку; по закону подлости, она оказалась почти пустой. Марганцовка, йод, несколько упаковок бинта и большая бутылка какой-то неудобоваримой микстуры со слабым нашатырным запахом – вот и всё, что имелось в наличии.
– От лихоманок ивовая кора помогает, мон, – поделился своими знаниями Гэбваро. – Меня в детстве часто трясло, так бабка моя всегда ивовой корой отпаивала.
– Где ж мы на дирижабле кору-то возьмём? – раздражённо осведомился Иннот. – Думать надо!
– Я в капитанской каюте кресло видел… А оно плетёное, мон…
– Так что же нам теперь, кресло строгать? – удивлённо спросил Прохонзол.
– Придётся… – Иннот уже тащил требуемый предмет. – А ну-ка, парни, дайте мне ножик! Эжитюжи, назначаю тебя судовым доктором: человек, корова – какая, к предкам, разница… Готовь отвар!
Самопальное лекарство с трудом удалось влить Хуцу в глотку; тот на несколько минут пришёл в себя, отплевался, изругал всех и каждого, а потом снова впал в беспамятство. Иннот огорчённо вздохнул: больше они ничего не могли сделать. А впрочем… Он закрыл глаза, сосредоточился – и попробовал вызвать одного из своих «альтер это», профессора Эксклибо.
– В чём дело, молодой человек? Вам срочно требуется консультация монстролога? – Профессор строго посмотрел на Иннота поверх очков, но в глубине его глаз играли весёлые искорки.
– Гм, нет… Я это… – слегка растерялся Иннот. Он уже как-то привык, что с любым персонажиком можно разговаривать запросто, а тут вдруг на «вы»… Профессор внезапно рассмеялся.
– Ладно, ладно… Так что там стряслось? Каюкер вкратце поведал о больном.
– Ну что ж, ивовая кора – не панацея, но большого вреда от неё тоже не будет, – задумчиво проговорил Эксклибо. – Я, конечно, не врач, но кое-какими медицинскими навыками обладаю: в экспедициях без этого нельзя. Понимаешь, мы ведь не знаем, что с ним – малярия или что-то ещё. Гм… Постарайся обеспечить больному покой и не корми его слишком жирной пищей.
Иннот еле сдержал смешок – их жалкие запасы провизии практически уже закончились.
– Это как раз будет легко…
Вечером к каюкеру бочком подошёл Цуйка Осияч. Глаза его смотрели жалобно, а правую руку, обмотанную грязной тряпкой, он держал на весу, демонстративно подпирая левой.
– Ну, что ещё у тебя? – неприветливо осведомился Иннот.
Цуйку он не любил – тот постоянно ныл и норовил увильнуть от любой работы.
– Рука болит, мон… Я об верёвку ободрался, а она болит теперь…
– Болит – терпи! Йодом смажь, подумаешь, эка невидаль! Ободрался он!
– Дак пухнет же… Иннот мысленно выругался.
– Ну покажи.
Царапина под повязкой действительно выглядела неважно: она гноилась, кожа вокруг распухла и покраснела.
– Промой как следует кипячёной водой и залей йодом. И выброси ты эту тряпку, в аптечке бинт есть!
Оказавшийся поблизости Цытва-Олва внимательно прислушивался к разговору.
– Это предки знают что! Корабль инвалидов какой-то! – сердито пробормотал каюкер и выбрался на палубу, на свежий воздух.
Спустя пару минут на палубе за его спиной послышались осторожные шаги. Обернувшись, Иннот увидел Гэбваро.
– Поговорить надо, – негромко сказал люли и присел на корточки. – Скажи-ка мне такую вещь, мон: тебе последние дни снилось что-нибудь необычное?
* * *
Пыха лежал с открытыми глазами и прислушивался к доносящимся с улицы звукам. Собственно говоря, никакой необходимости ночевать в театральном фургоне не было; он вполне мог бы отсыпаться в Колючем Доме, а на спектакли и репетиции приходить к назначенному времени, многие из его нынешних коллег так и делали. Но юная прима Аппельфиги обитала в фургончике… И этим всё было сказано.
Под брезентом, натянутым на бамбуковые дуги каркаса, поместился бы добрый десяток смоукеровских корзинок; большую часть места здесь занимал реквизит. Из видавших виды плетёных сундуков то и дело вываливались пыльные костюмы и части декораций, а то и вовсе непонятные приспособления. В хозяйстве маэстро имелась даже такая экзотическая вещь, как машина для производства ветра: что-то вроде огромных мехов, соединённых с длинной деревянной трубой, с помощью которой можно было устроить на сцене миниатюрную бурю. Как водится, большая часть всего этого барахла не использовалась. Единственной постоянно бывшей в употреблении вещью являлась тяжеленная суфлёрская бочка, намертво прибитая к низеньким козлам, – без этого важнейшего атрибута театральной жизни актёров ежедневно забрасывали бы гнилыми фруктами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
