Шаман поднялся на ноги и осторожно извлёк гвоздь из своего тела. По толщине тот вполне мог сойти за копьё – если соотнести масштабы, конечно. Хотелось произнести что-нибудь ободряющее – выругаться, например; но обезвоженная копчением глотка лишь тихонько сипела. «Совсем мои дела плохи! – мрачно подумал шаман. – Как же мне с этими оболтусами объясниться?» Тут он вспомнил про охотничий язык жестов – его знал каждый ребёнок племени. Усохшие суставы громко скрипели, руки двигались с трудом, но всё-таки двигались. Стоя перед забившимися в угол соплеменниками, каждый из которых раз в десять превосходил его ростом, шаман начал медленно жестикулировать. Кипадачи настороженно смотрели на него блестящими тёмными глазами. Наконец Ххай осторожно протянул руку и с некоторым недоумением уставился на собственные пальцы.
Дело потихоньку налаживалось. Шаману потребовалось два часа, чтобы убедить своих несчастных соплеменников в том, что они действительно являются людьми. Ещё час ушёл на то, чтобы научиться правильно двигаться: волчья моторика прочно засела в подсознании Хадзме и Ххая, и заменить её людской получилось далеко не сразу.
Горцы тихонько выбрались в окно, прошли по карнизу и спустились вниз по водосточной трубе. Вода на улице поднялась ещё; даже рослым кипадачи она теперь доставала до плеч. Шаман сидел на голове Ххая, вцепившись в жёсткую шевелюру, и писклявым голосом отдавал распоряжения. Воины поплыли прочь, стремясь оставить как можно большее расстояние между собой и Перегнидой. Конечно, думал Ххай, истинные люди не сдаются, но… Но всё же это немножко слишком.
– Мы опозорены, – угрюмо сказал Хадзме, когда они наконец выбрались на сухое место. – Причём неоднократно. Я даже не помню, чтобы столько позора выливалось на чью-нибудь голову. Мы не просто должны забыть о возвращении домой; я думаю, самое время броситься на копья. Но даже копий мы лишены ныне…
– Вы совершили больше, чем было в человеческих силах, – скрипуче прервал его шаман. – Но не будем сейчас говорить о доблести, мужественный Хадзме. Я хочу знать только одно: то, за чем я посылал вас, сейчас находится в лапах ведьмы?
– Нет, шаман, – вздохнул кипадачи. – Я выронил Книгу почти в тот же миг, что обрёл её; ведьма просто не обратила на это внимания.
– Она искала не её, – согласно кивнул Ххай. – Старухе нужно что-то другое; какой-то амулет, принадлежавший ей давным-давно… Ведьма уверена, что он где-то в городе.
* * *
– Поясни свою мысль, – попросил Иннот, с любопытством глядя на Гэбваро.
Люли заинтересовал каюкера с самого начала. С остальными всё было более-менее понятно: бывшие обречённые, а ныне беглецы с Территории Великого Эфтаназио не слишком-то отличались от обычных каторжан. В массе своей это были оккультисты-неудачники, почти ничего не знающие и не умеющие, попавшиеся на какой-нибудь глупости. И простаки братья Заекировы, и сумрачный бирюк Хуц, и подловатый Тымпая вполне вписывались в эту схему; Гэбваро же представлял собой загадку. Иннот не знал, на чём тот попался, как, впрочем, и остальные: задавать вопросы на эту тему считалось неприличным. Если, мол, доверится тебе человек – тогда другое дело, а сам не лезь.
– Могу и пояснить, – протянул люли. – Мне самому вторую ночь кошмары всякие мерещатся. Да и остальным тоже.
– И что же им снится?
– Помнишь того мона, что на тебя бросился? Когда ты со жмурами дрался?
Иннот вздрогнул. Это не укрылось от Цытвы-Олвы.
– И ты, значит, как все… Не к добру это, мон!
– Так… – Каюкер помолчал, соображая. – А зачем ты мне это говоришь?
– Ты ведь человек непростой, – хитро прищурился люли. – Вот я и решил сказать. Может, придумаешь чего?
– Это колдовство, верно? – полуутвердительно произнёс Иннот. – А я в вашей северной бормотологии мало что смыслю. Ты сам-то как думаешь, кто он такой, этот Гукас?
– Может, колдун какой… Говорят, есть такие: срок им скостить пообещают или ещё чего, вот они и выслуживаются.
– Не похоже! – Иннот с сомнением покачал головой. – И потом – где он, а где мы! Это ж какую силу надо иметь, чтобы нас на таком расстоянии зацепить!
– Тогда дело совсем плохо, – мрачно сказал Гэбваро. – Потому как ежели не сам он нам пакостит, то, значит, кто-то из Великих через него действует. Длинные у них, благодетелей, руки; ох, длинные, мон…
– Знаешь что… Собери-ка остальных! – Каюкер решительно вскочил. – Я хочу знать, что каждый из них видел; пускай расскажут.
«Собираешься провести экспресс-сеанс психоанализа?» – прозвучал в его сознании неслышный голос. «Ага, – так же мысленно ответил каюкер. – Причём в условиях, приближенных к боевым… Это ты, проф?» «Кто же ещё? – усмехнулся профессор Эксклибо. – Я с удовольствием послушаю». – «Ну да, для вас же это всё развлечение…» – «Не совсем так. Просто правило невмешательства соблюдается всеми и всегда, за исключением совсем уж крайних случаев; мы помогаем, только если ты сам попросишь… А это накладывает определённый отпечаток».
– Там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть, – пробормотал Иннот.
Цытва-Олва удивлённо обернулся.
В кают-компании атмосфера царила мрачная. Наступили сумерки, и на столе стоял зажжённый фонарь, отбрасывая на лица собравшихся резкие тени. Каюкер сразу взял быка за рога, рассказав о собственных снах, и предложил высказываться остальным. После некоторой заминки беглецы загудели, загомонили: оказывается, гнусное сновидение хоть раз привиделось каждому – с некоторыми вариациями, конечно. Правда, в отличие от Иннота, остальные предпочли спастись бегством.
– Вам-то хорошо, моны! – плаксивым голосом затянул Цуйка Осияч. – Вы хоть убежать смогли, а у меня ноги со страху отнялись. Стою и смотрю, а он всё ближе и ближе ко мне подходит… Мёртвенький… Я уж думал – всё, конец мне… Прямо там и загнусь…
– И что? – саркастически спросил кто-то. – Загнулся? Что он нам во сне сделает? Ну, напугает, да. Подумаешь!
– Тебе легко говорить! Ты в зенки его белые, тухлые не смотрел! Он тебя пальцами не трогал!
– А тебя что, трогал? – поинтересовался Цытва-Олва.
– Ну… Палец выставил и по руке провёл… И усмехается, а у самого щека рваная…
– По какой руке?
– Да вот по э… – Цуйка приподнял перебинтованную конечность и вдруг осёкся на полуслове.
Глаза его расширились. Остальные невольно подались в стороны; над столом повисла зловещая тишина. Губы Цуйки задрожали.
– А ну-ка, размотай! – хрипло сказал Иннот. Бледный, как мел, Осияч принялся развязывать узел; руки его тряслись, так что это удалось не сразу. Царапина выглядела преотвратно и гноилась; йод ничуть не помог.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
