— Шторы будут завтра, ширму тоже поменяем, она просвечивает.
Я почти не слышала слов, только смотрела. Серебряному анту не шло быть ни королем, ни рабом. Отец-дракон вылепил его воином от глянцевых сапог до породистого лица.
И прямо сейчас мне предстояло избавиться от него в кратчайшие сроки, потому что если Рейнхард поймёт, чем я тут занималась, мне наступит быстрый и беспощадный каюк.
— Вы что-то хотели, вейр Винзо?
Пес, словно почуял мою нервозность, спрыгнул с кровати и улёгся дымчатой шубкой мне на ноги. Только сейчас я поняла, что все это время расхаживала босиком.
— Замерзла?
Рейнхард резко опустился передо мной на колено, сгоняя пса, обхватил озябшие ступни, а после поднял взгляд. И я поняла, зачем он пришел.
Его глаза почернели от сдерживаемой страсти, ладони, припорошенные кружевом манжет ласкающие скользнули на щиколотку, прошли выше, задержавшись в ямке под коленом. Я неосознанно облизнула пересохший рот, но Рейнхард не повелся, жестко удерживая визуальный контакт. Как под мороком, подалась навстречу, вглядываясь в потустороннюю темень глаз. Бездну, от которой немеет грудь, стучит сердце, дрожит струной каждая мышца в теле, а голова становится пустой и легкой.
Неужели можно настолько желать мужчину, что достаточно одного взгляда для пожара в груди? Можно. Я желала.
Возможно, это последний раз, когда я вижу Рея. Я проживу тихую бесцветную жизнь в Лосте, лишь изредка, в самые дождливые дни, вынимая из шкатулки памяти бусины воспоминаний. Необязательно хороших, любых.
Человек, переживший три операции и химиотерапию, молившийся богу и хлебавший полынь, не боится совершить ошибку. Он боится ее не совершить. Положив ладонь на щеку Рею, я наклонилась так близко, что могла бы поймать его дыхание.
— Ты ведь не сделаешь меня своей наярой?
— Нет. Я ненавижу порочную систему наяр и буду верным мужем.
Рейнхард смотрел без улыбки, но лгать не стал, я не ошиблась в нем. От облегчения, и одновременно от тоски хотелось рассмеяться. Вторая принцесса, не прилагая ни малейших усилий, выиграла джекпот.
Усилием воли я отодвинула воображаемую смеющуюся красавицу, черный поток, Лост, вейру Марите с ее запутанными мотивами. Жизнь, в которой мне не суждено стать даже наярой, а только временным развлечением для Серебрянного анта. Плевать.
— Но ведь прямо сейчас ты никому не муж.
Кто сделал следующий шаг, я уже не знала. Мы просто бросились друг к другу с жаждой путников, увидевших водный источник посреди пустыни, путаясь в распущенных волосах, юбках, растегнутой рубахе, на которой кружев было больше, чем на бальном платье.
Пальцы скользили по жестким чешуйкам, легшим на виски Рейнхарда, в груди горело от нехватки воздуха, мир под закрытыми веками стал темным и жарким.
Серебро драконье чешуи спустилось цепью по виску к скулам, а после поползло к плечу, прячась в ворот черного камзола. Я положила ладонь ему на щеку, подспудно ожидая почувствовать их жесткость и прохладу, но чешуйки были мягкими и теплыми, как нагретая на солнце телячья кожа. Я видела, как меняется взгляд Рейнхарда, становясь жарким и жадным, как вытягивается зрачок и набирается в радужку темнота. Часть меня ни о чем не думала, а часть понимала, что делает и хотела продолжить.
— Скажи, что будешь любить меня, даже если я стану черным магом, — шепнула я куда-то в висок Рейнхарду.
Если он скажет «да», я расскажу ему все. Моих сил недостаточно, чтобы справиться с черным грузом тайн дома Тарвиш, поэтому прошу. У меня больше никого нет, Рей!
Рейнхард резко отодвинулся, взял мое лицо в чашу ладоней и серьезно сказал:
— Не станешь. Я не позволю тебе увлечься неверными вещами.
Половина моего сердца расцвела, подобно розе, а вторая часть поникла и умерла. Я не могу сказать ему. Интуитивно я вдруг поняла, что он не позволит меня пытать, не отдаст в артефакторную гильдию, не сделает энергетическим ресурсом. Не даст прожить эту жизнь в мучениях.
Он просто убьет меня.
Прямо сейчас, стоит мне только открыть рот и сказать, что я могу делать черные артефакты килограммами. И когда Рей наконец коснулся моих губ, поцелуй оказался соленым и горьким на вкус.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Это была плохая шутка, да? — сдавленно усмехнулась.
— Отвратительная.
Как опытный волк, почуявший перемену погоды, Рейнхард уловил смену моего настроения. Он отстранился, нежно поправляя рукой упавшие мне на лоб волосы. Вторая рука, мягко тронув резинку чулка, двинулась выше. Наверное, у мужчин голова и инстинкт никак не связаны, и даже параллельны друг другу. Даже сейчас, через боль, мне показалось это очень страстным: смотреть на меня с таким участием и одновременно уверенно захватывать все новые территории моего тела.
— Тогда скажи, что будешь любить меня больной, старой и сумасшедшей, — потребовала я, и Рейнхард с готовностью согласился:
— Больной, старой и сумасшедшей.
— В горе и в радости?
— В горе и в радости.
Все же Рей был немного влюблен в меня, чутье, присущее каждой женщине от семи до семидесяти, пело во мне от восторга, звало окунуться с головой в сладкое тепло его шепота, рук, губ. Но я устроена по Пастернаку — во всем мне хочется дойти до самой сути. Особенно в сердечной смуте.
— Почему ты злился на меня, когда узнал мое имя? Я… что-то сделала? Или сказала? Или…
Я осеклась, но было уже поздно. Рейнхард с силой положил пальцы мне на губы, запрещая слова, серая радужка глаз загорелась алым, словно в один момент кто-то повернул внутри него невидимый тумблер. Хотя почему кто-то? Я повернула.
— Прррекррати, вейрра… Молчи об этом!
Уже знакомый мне гнев накрыл его огненной лавиной, но даже в кресло он откинул меня мягко, бережно, опасаясь навредить. Рейнхард не хотел открывать мне даже эту маленькую тайну, хотел продолжать хранить ее, калечиться об нее в одиночку. Мне не было хода в его сердце.
— Тогда уходи! Убирайся!
Я вскочила с кресла и бросилась к двери, распахивая ее в коридор. В эту секунду мне было наплевать, увидит ли нас кто-нибудь. Рейнхард тяжело дышал, не отводя алых глаз, сжимая кулаки, спинка одного из кресел тонко хрустнула, с такой силой он на нее опирался.
Он медленно прошел мимо, окатив горячим гневом, словно кипятком, но впечатления это не произвело, меня и саму потряхивало от ярости.
На пороге Рейнхард вдруг резко развернулся.
— Завтра я запрещаю тебе покидать пределы Академии, — сказал он с видимым усилием. — Тебе все ясно?
Едва он ушел, я бросилась в постель, зарываясь в сонного песика и давая волю слезам. Давно я не плакала, лет с пятнадцати, и вот, прорвало сопливую бездну. Сегодня все для меня было черным. Настроение, ночь, поцелуй, магия.
18. Восточная ярмарка
Утро не принесло облегчения.
Вчера я не просто совершала ошибку, я совершила кучу ошибок. Оптом, так сказать, совершила. Погода, словно уловив мое настроение, радовала ветром и гадкой изморозью, застывшей бисером на стеклах. Разве что на плацу было по-прежнему многолюдно, и дракониры с последнего курса, жгли мишени огненной магией.
Когда в дверь постучали, я не реагируя сразу же поползла к бытовой тумбе. Мы уже неделю кофейничали по утрам с женским спецназом, я смирилась с ними, как с меньшим из зол. Большее зло мне вчера книгу по темной магии принесло, как что в сортах зла я с некоторого времени разбираюсь.
— Доброго пламени!
Лике сияла, как новенький золотой, и была облачена в волшебной красоты парчовое платье.
— Неудобно в таком заниматься, — усомнилась я, забирая заказанный кофе.
Девочки, в отличие от меня, завтракали яйцами, стейком с толстыми лепешками, жадно поглядывая на поднос, уставленный миниатюрными пирожными всех мастей. Крохотные розовые, белые миндальные, круглые, синеватого цвета, усеянные бусинами драже, полоски разноцветной мастики, переплетенной в лукошко, где покоятся засахаренные орехи. Драконы любили сладкое почти так же сильно, как деньги. Особым шиком было выпекать пирожные в форме драгоценностей или особо ценных вещиц.
