Луциберг судорожно закивал, одновременно повторяя: «Нет, нет, нет, только не это!» — Скорее всего, кивки следовало воспринимать, как то, что черт все понял, а слова — ответ на предложение клюнуть. Движения головы беса становились с каждым кивком все более вялыми. Слова превратились в невнятное бормотание, затем перешедшее в причмокивание. Наконец, пятак уперся во впалую грудь, и раздалось гундосое сопение.
— Сварился милок. А выпил всего-то…
— Это он от пер-реживаний. Ну, чо, в погр-реб его?
— Не, соплями все зальет. Пусть тут спит. Все равно избушка никого чужого не пустит.
На том и порешили. Тем более надо было торопиться к Соловушке с Горынычем, и возиться с чертом не было ни времени, ни желания.
Перед тем, как покинуть избушку (сразу после посошка) мне пришла в голову мысль, что не мешало бы вооружиться.
— Василь, а у Яны где-нибудь в загашнике случайно не завалялась автоматическая секир башка? — Поймав недоуменный взгляд, я уточнил, Меч-кладенец. Или что-нибудь подобное из колдовских прибамбасов? Как никак Горыныч. Кто знает, что у него на умах. Да и вообще, мало ли…
Кот развел лапы.
— Нет.
Карл, склонив голову набок, с уважением сделал вывод:
— А ты, Вовка, оказывается, кр-ровожадный!
На поляне Васька бросил клубок на землю.
— Ищи.
Шерстяной шарик покатался туда-сюда, остановился, виляя торчащей ниткой. Словно собака хвостом, давая понять, что след взят.
— Вперед!
Вслед за клубком-ищейкой мы отправились на встречу с трехголовым огнедышащим змеем, которого все почему-то запросто называли просто по отчеству — Горынычем.
* * *
после почти часового блуждания по непролазным дебрям сказочного леса, мы все-таки выбрались на долгожданную полянку, где нас ожидали Соловушка и его друг. разбойник сидел по-турецки. Кажется. Из-под живота торчали разведенные в разные стороны коленки.
Но меня в большей степени привлекал змей. При ближнем рассмотрении он оказался не таким уж огромным. Всего лишь три-четыре железнодорожных вагона. Шипастое тело, покрытое грязно-зеленой чешуей, аккуратно сложенные вдоль спины перепончатые крылья. Три длинных толстых шеи завершали классические драконьи головы, которые возлежали на траве, напротив Соловушки. Если продолжать транспортные аналогии, то каждая из голов была соразмерна с малолитражкой.
Когда мы подошли, разбойник шустро вскочил на ноги, но ворон не дал ему ни малейшей возможности раскрыть рот. Точнее, рот-то как раз и раскрылся. От удивления. А, вот, вставить хоть словечко у грабителя не было ни малейшего шанса.
— Ах ты, толстомор-рдый жир-рножоп! Да если бы ты был мер-ртвым и лежал сейчас в гр-робу, то пер-ревер-рнулся бы в нем не менее тр-рехсот р-раз! В то вр-ремя, когда мы, истекая кр-ровью, не щадя своих жизней, ср-ражаемся с чер-ртями, он нам тут сюр-рпр-ризики устр-раивает! Твое счастье, что тепер-рь у нас каждый воин на счету, даже такой никудышный. Но как пушечное мясо, пр-ригодишься. Но погоди, вот, кончится война…, если начнется, тогда я тебе устр-рою такую жизнь, что ты в ад запр-росишься. Где-то я уже такое совсем недавно слышал… Кстати, у меня есть один знакомый, он твою тр-рясущуюся плоть туда без очер-реди пр-ропустит!
Васька тоже был очень недоволен, но ограничился только тем, что процедил сквозь зубы:
— Конспиратор хренов.
Так же, как и Соловушка, я ни фига не понимал, хотя смутные подозрения начали зарождаться.
Заметив мое недоумение, кот объяснил:
— Видишь вон ту сосну? — Он указал на дерево, расположенное в диаметрально противоположном направлении относительно того места, где мы вышли на поляну.
— Ну.
— Рядом с сосной — тропинка. Пять минут по ней, и мы в избушке.
Теперь я понял негодование ворона с котом и в душе полностью к нему присоединялся. Тем более, что от этого бессмысленного крюка по зарослям больше всех пострадал именно я. Карл, как и положено птице, передвигался по воздуху, перелетая с ветки на ветку. Васька хоть и крупный кот, а ваш покорный слуга — не очень крупный человек, все равно наши габариты несоизмеримы. И там, где, пользуясь кошачьей гибкостью, Василий с легкостью преодолевал заросли, мне приходилось продираться сквозь частый кустарник, богатый колючками и шипами. Удивляло одно. Как умудрился пройти Соловушка?
Но вслух своего недовольства я не выразил. ведь разбойник был искренне уверен, что делает все правильно.
В подтверждение моей мысли, понявший, в чем его обвиняют, Славик таинственно изрек:
— Так было надо! — И тут же приступил к официальной части. Знакомьтесь. Вовка — Гойинысь, Гойинысь — Вовка.
Головы-близнецы. До этого с интересом наблюдавшие за происходящим, немного приподнялись над землей и синхронно кивнули, затем мягко улеглись на место. Я ответил легким реверансом.
— Ну, давай, называй меня…нас, хором потребовали головы, а левая добавила:
— Вячечлав обещал.
— Вячеслав, — машинально поправил я, за что заработал полный благодарности взгляд Соловушки.
— Буду иметь ввиду, — сообщил хор и вновь потребовал, — давай, имена-то!
— Да, погоди ты, — я попытался умерить пыл Горыныча, — мы просили Вячеслава кое-что узнать у тебя.
— Сам все расскажу…расскажем. Но сначала — имена.
Делать нечего. Опять придется становиться Вованом Предтечей.
— Ладно. Сейчас.
Это со стороны кажется, что дать имя — плевое занятие. Ляпнул — и готово. А почему ж тогда будущие родители начинают перебирать версии чуть ли не с момента зачатия? А когда ребенок должен вот-вот появиться на свет, к процессу подключаются всевозможные родственники, и еще несколько дней после рождения длятся баталии, пока ни чего не понимающий, орущий комок плоти обретет имя.
Скажете, то ж родное чадо, а здесь сказочная огнедышащая рептилия, другой случай? Согласен. Но, с другой стороны, новорожденный только лет через пять-десять по какой-либо причине сможет заявить, что ему не нравится его имя, если, вообще возникнет такая проблема. И уж никак не станет поджигать своих родителей, даже если они нарекут его, например, Сигизпулькером.
А здесь сразу три башки жаждут обрести имена. и хоть никаких угроз за некачественную работу (а это работа!) не поступало. и бытует мнение, что все большие — добрые (не уверен, что оно распространяется на таких вот птеродактилей). Все равно следовало быть поосторожней.
Трое. Три. Троица. Отец, Сын и Дух… Тьфу! Мало мне связанного черта, надо еще навлечь на свою задницу гнев небесной канцелярии…Три мушкетера. Атос Горыныч. Портос Горыныч. Опять тьфу. Требуется что-нибудь нашенское. Три богатыря. Илья Горыныч, Добрыня Горыныч, алексей Горыныч. Звучит неплохо, но тоже не пойдет. Вряд ли змей с богатырями в хороших отношениях, хотя здесь все возможно. Но, рисковать не стоит. Осерчать могут обе стороны. А с Илюшей я уже знаком. Он был пьяный и добрый, а если обидится?
Очень туго соображается. Не мудрено. Под пристальным взглядом даже одного глаза, размером с хороший арбуз, чувствуешь себя не в своей тарелке. А тут сразу шесть. Внимательно так смотрят, выжидающе… и нетерпеливо.
В голову ничего не лезло. И, вдруг… А почему бы и нет? Почему не воспользоваться набившей оскомину пресловутой тройкой фамилий — Иванов, Петров, Сидоров? Сказано — сделано.
Приняв независимую позу, я поочередно ткнул пальцем справа налево, нарекая:
— Иван… Петр… Сидор.
Три рожи счастливо расцвели, и я понял, что мои треволнения были абсолютно напрасны. С тем же успехом я мог произнести: «Мойша, Виджай, Джек» или «Тузик, Яцек и Абдурахман».
Как бы там не было, но этот вопрос был решен. И не мешало бы узнать, ради чего на самом деле пожаловал Горыныч. Но не тут то было. Пришлось выждать достаточное время, прежде чем перешли к делу. А до этого головы вначале «поперезнакомились» друг с другом, а затем, сей участи, не избежали и мы.
Когда улеглись страсти в трех осчастливленных головах по поводу обретения имен, огнедышащий соизволил снизойти до наших суетных проблем.
— Спрашивай, чо хочешь знать?
— Прилетел зачем? Просто прогуляться или лес палить?
— Ну, палить — это слишком громко сказано. Так, чутка шухеру навести. Вчера — да. Велено было дотла. Но я дурочку «включил» и закосил под больного. А сегодня новое распоряжение. Так слегонца подпалить со всех сторон. Выкурить вашу братию. Один выход с леса оставить, что к Городу ведет. Живьем хотят вас взять. Так сказать, тепленькими.
— И что ты решил?
— Пока не знаю… Тут такое дело… разбойник что-то вдруг заинтересовался, почему я у Емели служу. Ты надоумил?
— Я не стал отрицать.
— Не сказал я ему ни фига…
— Сказал! — Возмутился Соловушка. — Я все знаю. Ты слузис за обесяние, вот.
— Правильно. А за какое? — Хмыкнули головы.
Грабитель в ответ смог только удивленно поморгать.
