Байсо, мы должны помочь ему!
— Как? Если только забрать у него всю смолку, но ему будет очень плохо.
— Может, к лекарю? — предложил я.
— С ума сошел? Лекарь же работает на Джин Фу, а кому понравится держать у себя в охране такого человека? Его точно выгонят. До столицы разрешат доехать, но ничего не заплатят и еще слухи плохие распустят. Нельзя!
— А если поговорить со Шрамом? Он же должен понимать, как он рискует.
— Он и раньше все понимал. Ты просто не видел людей-смольщиков. Чего они только не придумывают в свое оправдание! Ты же и окажешься виноват. Нет, разговаривать с ним нельзя, только хуже будет.
— Тогда с Джин Фу! — не унимался я. — Я же ему нужен для авангарда и для расшифровки этой реликвии, может, он пойдет мне навстречу?
Байсо озадаченно посмотрел на меня, потом схватил за плечо и потряс:
— Эй, Шен, проснись! Ты же не в сказке живешь. Ты видел, что учитель сделал с этой Сюэ? Он же тебя за пять минут раскатает. В охрану тебя брали из-за авангарда, и ты уже дал свое согласие на работу над свитком, значит, он ничего не должен, напротив, ты будешь умолять, потому что это тебе от него что-то нужно. Торговаться можно только тогда, когда противник нуждается в чем-то, что можешь дать ему только ты, иначе ты проиграешь.
— Но ведь с массивами знаком только я, а значит, у меня есть то, в чем он нуждается.
— Ошибаешься. Джин Фу прекрасно обойдется и без этого свитка, но благодаря нему он может получить дополнительную выгоду. Понимаешь? Свиток может принести ему прибыль, а может и не принести, но в любом случае он ничего не теряет.
— Тогда Швабра, — набычился я.
— Что Швабра?
— Швабра точно знает, что со Шрамом, но пока никому не сказал. Может, он сможет помочь?
Мальчишка несколько секунд размышлял над моим предложением, потом кивнул:
— Попробуй. Хуже точно не будет. Но пока держись от Шрама подальше, не ходи на тренировки и ни в коем случае не спорь с ним.
— Хорошо. Кстати, а как закончилась та история с продажей смолки?
— А, ничего особенного. — усмехнулся Байсо. — Когда я полез в Черный район во второй раз, меня поймал Мастер. Он заметил, что у охотников появилось новое оружие, вытряс из них правду, потом пришел ко мне, убедил остаться в Черном районе. Сказал, что я даром растрачиваю свой талант, что торговать смолкой крайне опасно, и что он сможет найти мне лучшее применение. Так я и стал его глазами и ушами.
На следующее утро я устроился неподалеку от тренирующегося Швабры. Худой мужчина так сосредоточенно перехватывал посох, описывая круги вокруг себя, и так медленно перетекал из позы в позу, словно впервые взял его в руки. Движение были продуманы и прекрасны, как молчаливый танец, как безмолвная молитва. Я впервые обратил внимание на то, как боец четко переступал ногами, он ни на секунду не оставался без опоры: ступни скользят по земле, колени полусогнуты, центр тяжести внизу.
Через несколько минут я заметил, что дышу вместе со Шваброй, а его дыхание было отражением его движений. Удар — выдох, защита — вдох, выпад — выдох, блок — вдох. Мне стало интересно, смогу ли повторить то же самое с копьем. Я встал неподалеку от него, взял свою палку-копье и начал так же медленно двигаться, повторяя за Шваброй и стараясь не отстать. Оказалось, махать копьем под громкий голос Шрама гораздо проще, чем неторопливо и плавно перетекать из одной стойки в другую, ведь копье приходилось все время держать на весу, причем нагрузка на руки постоянно менялась. Я совершенно забыл про ноги, потом, чуть освоившись, обнаружил, что стою на прямых ногах, как цапля. Опустился в стойку всадника и понял, что она дает больше свободы для движений, я мог в любой момент изменить опорную ногу, мог сместить центр тяжести, мог уйти в перекат.
Швабра не смотрел на меня, но не спешил ускоряться, а прогонял по кругу одни и те же движения, в одном и том же темпе.
В последнюю очередь я подключил дыхание, и все сразу изменилось. Я вдруг почувствовал себя цельным, полным и пустым одновременно, движения наполнились смыслом, и каждый вдох прокатывался по телу теплой волной, сосредотачиваясь в одной точке — на конце копья.
Испугавшись, я уронил палку-копье, сел на землю и схватился за амулет. Обычно через магическое зрение человек светится равномерно, и сила свечения соответствует его таланту: чем выше талант, тем ярче. Не было такого, чтобы светилась только какая-то отдельная часть тела, и это было понятно, ведь у Ки нет какого-то центра сосредоточения, энергия распределена по всему телу. Но Швабра отличался от общепринятых стандартов. С удивлением я заметил, как волна Ки прокатывается по нему, в момент выпада концентрируясь в руке и откатываясь назад при отступе. Блок — и часть Ки направилась к рукам, а часть собралась в районе живота.
Он что, дыханием контролирует потоки Ки внутри своего тела? Я мог влить Ки в отдельные мышцы, но это было именно вливание, а не перемещение энергии.
До конца тренировки я следил за ним через магическое зрение, забыв, зачем пришел. Но когда Швабра выпрямился, и его Ки снова размазалась ровным слоем по телу, я очнулся, отключил амулет и поспешно подошел к нему.
— Уважаемый, этот недостойный нижайше просит выслушать, — поклонился я так низко, как кланялся только Мастеру. Швабра посмотрел на меня, ничего не сказал, но и не ушел. — Как уважаемый, наверное, знает, этого недостойного недавно принял в ученики человек по прозвищу Шрам. К сожалению, этот недостойный пока не заслужил права узнать имя своего учителя, поэтому вынужден называть учителя неподобающим словом, — я выпрямился и твердо сказал, собрав всю свою волю в кулак. — С моим учителем творится неладное, уважаемый заметил это раньше и вмешался. Прошу помощи уважаемого, чтобы спасти учителя.
Швабра внимательно выслушал, затем покачал головой и повернулся, чтобы уйти.
— Зачем тогда ты вмешался в тот раз? Может, я бы успел его остановить! — крикнул я ему в спину, но боец не обернулся, а лишь слегка качнул посохом в ответ.
Расстроившись после неудачного разговора, я занял свое место в караване и поехал, не вспоминая ни про змей, ни про зубастые ямы, ни про прочих тварей. Летящий сегодня был в хорошем настроении и снова зубоскалил про всякие ужасы, с которыми ему приходилось сталкиваться во время каравана. Казалось, что он глубокий старик и пятьдесят
