— Перевозить их куда-то еще дальше было невозможно, я не хотел привлекать к ним внимание, и потому мне лучше всего было оставить их одних. Монастырь, где они оказались, мог позаботиться о них лучше меня.
— К тому же, мне нужно было думать и о том, чтобы уцелеть самому.
Я с ненужной силой протыкал трубку.
— Да, конечно. И что же ты сделал?
Он отхлебнул из стакана. Не решаясь отуплять мозг, он в то же время говорил, что вкус шотландского виски успокаивает его.
— Я знал, когда в последний раз появлялся в мире как Дж. Ф. Хейвиг. В начале отпуска в 1965 году, когда провел; совещание со своим брокером. Правда, были и более поздние появления в нормальном времени, вроде посещения Израиля в 1969 году, но они были короткими. Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год означал конец непрерывной последовательности моей официальной личности. Все в порядке, сказал мне брокер. Я не видел возможности проникновения в такую сложную финансовую и личностную структуру. Так что пока мое существование в безопасности.
— А почему бы людям из Убежища не подстеречь тебя раньше?
— О, конечно, они могли появиться в прошлом и подготовить какую-нибудь ловушку, несомненно. Но ее нельзя было привести в действие в прошлом, только в будущем. В целом я сомневаюсь, чтобы они пытались это сделать. Все они плохо знакомы с двадцатым веком, особенно с его верхними эшелонами.
— Ты хочешь сказать, что событие, раз уж оно зафиксировано, не может быть изменено?
От его улыбки у меня по коже пошел мороз.
— Я знаю, что путешественник во времени не может ничего изменить. Я пытался сделать это, но безуспешно. Это было еще в юности, когда я хотел вернуться назад и предупредить отца, что его ждет.
— И..? — выдохнул я.
— Док, помните мою сломанную ногу?
— Да. Подожди… Так значит это…
— Я зацепился за проволоку на лестнице как раз в тот день, когда я хотел отправиться в путешествие… А когда выздоровел и был готов начать снова, я получил экстренный вызов от моей страховой компании и мне пришлось заняться срочными делами. А когда я вернулся в Сенлак, оказалось, что мать окончательно порвала с Биркенлундом и нуждается в моем присутствии. Я посмотрел на этих двух невинных детей, которых она принесла в этот мир, и принял ношу на себя.
— Ты думаешь, это Божье вмешательство?
— Нет, нет, нет. Вероятно, просто логическая невозможность изменить прошлое, так же точно, как невозможно однотонно окрашенному пятну быть одновременно красным и зеленым. Каждое мгновение времени есть прошлое бесконечного количества событий. Все совпадает. Даже наши попытки нарушить эту последовательность и наши неудачи — все это часть последовательности.
— Значит, мы всего лишь марионетки?
— Я этого не говорил, док. На самом деле я в это не верю. Мне кажется, что наша свободная воля — тоже часть великого замысла. Но нам лучше оставаться в пределах неизвестного, в которых и располагается наша свобода.
— Нельзя ли провести аналогию с наркотиками? — спросил я. — Человек может сознательно, свободно принять вещество, которое овладевает его мозгом. Но пока продолжается действие этого вещества, он не свободен.
— Может быть, может быть. — Хейвиг поерзал в кресле, всмотрелся в ночь и сделал еще один маленький глоток виски. — Послушайте, у нас, вероятно, нет времени на философские дискуссии. Псы Уоллиса идут за мной. И хотя след еще не взяли, но ищут. Они знают кое-что из моей биографии. Могут узнать больше, могут проверять на месте.
— Поэтому ты избегал встреч со мной все последние годы? — спросил я.
— Да. — Он положил руку мне на плечо. — Пока жила Кейт — вы понимаете?
Я тупо кивнул.
— Я вернулся к той же самой дате, в 1965 год, — торопливо продолжил он, — в Нью-Йорк, в последний момент, в котором я был относительно уверен. Оттуда я отступил в прошлое, готовя свои укрепления. Это заняло немало времени. Мне пришлось заботиться, чтобы мои действия трудно было бы проследить, чтобы Уоллис не захотел тратить на это многие человеко-годы. Действовал я через швейцарские банки, через нескольких посредников и так далее. В результате состояние Джона Хейвига было распределено среди множества людей и корпораций, которые все в сущности были мною. Сам Джон Хейвиг, сторонящийся известности плейбой, объяснил нанятым им финансистам, что это делается из-за… но это неважно. Похоже было на план уклонения от налогов, хотя на самом деле этого не было; но финансисты были рады умыть руки и не знать обо мне ничего, кроме необходимого.
Как вы помните, Джон Хейвиг незаметно исчез. В двадцатом веке у него родственников и друзей не было, кроме матери и старого домашнего врача, только они и могли беспокоиться. Но им легко было время от времени сообщать подбадривающие известия.
— Ко мне приходили в основном открытки, — сказал я. — Да, конечно, я удивлялся. — После паузы: — А где же ты был?
— Запутав, как мог, след, — ответил он, — я вернулся в Константинополь.
* * *
В выгоревшей шелухе Нового Рима постепенно восстанавливался порядок. Вначале потому, что войскам потребовались пища и вода, а для того чтобы получить их, нужна рабочая сила и некое подобие гражданской администрации. А это означало, в свою очередь, что гражданское население больше нельзя было давить, как паразитов. Позже Болдуин Фландрский, к которому отошла эта часть империи, включая город, пожелал получить от нее больше пользы. Вскоре он был захвачен в плен в войне с болгарами и умер в заточении, но политика его брата и наследника Анри Первого была такой же. Латинский король мог угнетать греков, выжимать их, унижать, доводить налогами до бедности, силой загонять в свою армию. Но для этого нужно было в какой-то степени обезопасить их работу и жизнь.
Хотя Ксения была гостьей, на нее распространялись строгие правила монастыря. Она встретилась с Хейвигом в холодной комнате со стенами из кирпича под неодобрительными взглядами монахини. Одета она была в грубое шерстяное платье коричневого цвета, гладко причесана, лицо закрыто вуалью. Ей запрещалось прикасаться к посетителю-мужчине, тем более обнимать его, какими бы щедрыми ни были его дары. Но он увидел ее глаза — глаза с ровеннских мозаик; а платье не могло скрыть того, как она выросла и изменилась; не могла она и изменить свой голос, который снова напомнил ему о певчих птицах, как когда он с ее отцом…
— О, Хаук, дорогой Хаук! — Отшатнувшись, она перекрестилась, преклонила колена и с дрожью прошептала: — Прости меня, благословенный.
Старая монахиня нахмурилась и сделала к ним шаг. Хейвиг замахал руками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
