— Два…
— Уже сейчас, сейчас! — шепчу я, поскольку уже чувствую эти клубки нервов, распрямляющиеся друг за другом и начинающие взрываться вокруг твоего члена, в моем анусе.
Я всего в нескольких сантиметрах (но уместна ли здесь эта мера измерения? Не лучше ли будет использовать нечто более сложное, более сокровенное, как, например, бар или ампер, или какую-нибудь непонятную шкалу квантовой физики, измеряющую амплитуду взрыва?), в одном волоске от финиша, и ты неутомимо меня подстегиваешь:
— Один… кончай, маленькая дрянь, кончай сейчас!..
Я укусила себя за плечо, и теперь мне больно спать на боку.
На следующий день Месье открыл скрипящую дверь. Я помню об этом. В полумраке его глаза непонятным образом создавали свет, которым он с завороженной улыбкой на губах окутал каждую деталь комнаты. Я ждала его, сидя по-турецки на кровати, смакуя, как еду, его восхищение, после — его знакомые движения: Месье снимает пальто, вешает его на спинку стула, затем следует несколько секунд осязаемого напряжения, в течение которых он приводит свои мышцы в состояние эрекции, чтобы броситься ко мне, на меня, в меня. Мой любимый момент, — когда Месье превращался из человека в настоящий ураган и в нем я различала только руки, ноги, замечательно твердый член, аромат парфюма, смешанный с запахом мужчины, тяжелые губы, налившиеся ожиданием, серебристый лен его волос.
Четверть часа и три века спустя его коварный голос шепчет:
— Поласкай себя.
А я, как последняя идиотка, отвечаю:
— Нет… прекрати на меня смотреть!..
Когда я начала поддерживать эти неподдающиеся определению отношения с Месье, встречи с моим дядей Филиппом превратились в сладостную пытку. Особенно хорошо мне запомнился один вечер: они пришли к нам на ужин, кажется, по случаю какого-то дня рождения — точнее вспомнить не могу, ведь Месье занимал собой всю мою оперативную память. Под столом гостиной я отвечала на его сообщения, с трудом сдерживая улыбку, ставшую почти такой же игривой, как у него; и лишь Алиса, сидевшая напротив меня, знала, кто заставляет вибрировать мой Blackberry, — но ее мрачные взгляды ничуть меня не смущали.
Это был один из неформальных ужинов, на котором беседы пересекались в непрерывном шуме, и я ограничивалась вялыми ответами на общепринятые вопросы, их так любят задавать ближайшие родственники. Что с учебой? Когда закончится забастовка? Как это будет засчитываться на экзаменах? Как поживает твой дружок, приходивший на обед в воскресенье? Обе мои сестры время от времени подвергались такому же допросу, и Алиса в сотый раз повторяла, где находится ее будущая художественная школа и как она готовится к выпускному экзамену. А когда наши взгляды встречались, я читала в ее глазах то же нетерпение скорее покончить с этим, чтобы пойти в мою комнату и выкурить косячок или парочку.
Ей было еще тоскливее, чем мне, — ее любовник не провел пятнадцать лет в операционном блоке бок о бок с нашим дядей. Я никогда не рассказывала ей об извращенном удовольствии, испытываемом мною при мысли, что все сидящие за этим столом даже не подозревают, какие слова Месье шептал мне на ушко, каким твердым был его член в глубине моего живота, и на краю какой пропасти я танцевала вот уже несколько недель. А также о том, какой потаскухой я стала и как мне это нравится.
— Ты вроде хотела показать мне свои пресловутые скопления жира? — внезапно вспомнил Филипп, память которого срабатывала в самые неподходящие моменты.
— Я уверена, что можно сделать небольшую липосакцию на бедрах.
— Ну-ка, покажи.
Я поднялась со стула, несколько заторможенная после бокала красного вина.
— Я похудела на восемь килограммов, но этот жир не уходит.
— Операция здесь не нужна, — как обычно, ответил он. — Я, во всяком случае, не взял бы на себя такую ответственность. Это было бы преступлением.
— Но у меня здесь настоящий валик жира! А доктор С. не может меня прооперировать?
Алиса, должно быть, почувствовала, что я вся трепещу внутри, и бросила на меня испепеляющий взгляд.
— Ни один из моих коллег за это не возьмется. Скажи мне, Элли, почему бы тебе просто не заняться бегом?
— Вы, хирурги, все мучители. Зачем мне бегать, если можно воспользоваться достижениями медицины? Да еще истязать себя диетами!
Филипп расхохотался смехом, знакомым до боли, словно говоря, что не поведется на эту комедию. Тогда я изобразила, что якобы сменила тему, хотя на самом деле это было не совсем так. С непринужденным видом, который ни на секунду не обманул мою сестру, я выпалила:
— А знаешь, С. у меня в друзьях в Facebook.
— Правда? И о чем вы с ним разговариваете?
— Ни о чем, мы мало общаемся. Я добавила его после того, как мама сказала, что он любит Калаферта.
Филипп нахмурил брови.
— Калаферт? Кто такой Калаферт?
— Писатель, — ответила я, совсем не удивленная дядиной неосведомленностью в этой области.
Как и большинство членов моей семьи, он старался держаться подальше от моего интереса к эротической литературе, а началом этого эмбарго послужила моя первая и единственная публикация. Мать, не сдержавшись, уточнила с несколько усталым видом:
— Автор похабщины, кто же еще.
— Ты говоришь так, потому что никогда не читала «Механику женщины», — возразила я, задетая за живое.
Мать даже не догадывается, что именно ее негативное отношение к Калаферту изначально толкнуло меня в объятия Месье. Она не открыла ни одной книжки моего любимого автора, но, чтобы составить о нем собственное мнение, ей было вполне достаточно того, что его относят к эротическим писателям. Она раздраженно закатила глаза.
— Вообще-то эту книгу купила я! — (повернувшись к своему старшему брату). — Это в ней он на нескольких страницах разглагольствует о том, как мочится женщина.
Шутка удалась, большинство сидевших за столом засмеялись с гримасой отвращения, а я даже не знала, с чего начать, настолько убивала меня их глупость. Это было из разряда тех вещей, о которых я не решалась рассказывать Месье из страха уловить в его голосе нотки презрения к моей семье, иногда ощущаемые мною в себе. Я ограничивалась вспышками ярости в их адрес, спрашивая, почему мы такие разные. На грани истерики я почти выкрикнула:
— Прекрати, мама! Может, ты ее и купила, но и ежу понятно, что не открывала. Ни на одной странице Калаферт не пишет про женщину, которая мочится, уж мне-то об этом известно — я раз десять читала эту книгу. И если бы он даже это сделал, существует множество красивых способов описать подобное.
— Разумеется, ты права, — сказала моя тетка, тронув меня за руку, видимо, из простого сочувствия. И, поняв, что ситуация накаляется, попыталась перевести разговор на другую тему: — Филипп, ты помнишь, как звали того фотографа, который снимал девушек, справляющих малую нужду на природе? Мы еще ходили на его выставку.
