Он спустил с кровати ноги.
— Я дал вам слово джентльмена, что с вами не произойдет ничего плохого, если вы будете спать вместе со мной в этой постели.
—Это зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово «плохое».
Она не доверяла самой себе. Он был слишком привлекательный.
Обычно Мэдди гордилась своим здравомыслием. Она была практична, не витала в облаках, на нее можно было положиться.
Та Мэдди быстро исчезала. Ее хваленый здравый смысл сильно пострадал под воздействием пары синих глаз, которые звали забыть заботы, и улыбки, заставлявшей ее таять.
Пятеро детей зависели от того, сумеет ли Мэдди не потерять голову и сохранить добродетель.
Ночь, проведенная на жестком холодном полу, будет способствовать этому. И возможно, вернет ей здравомыслие.
— Я вам никогда ничего плохого не делал, — сказал он, нахмурив лоб.
— Я знаю.
Она ему верила. Он не сделает ей ничего плохого. По крайней мере умышленно. Зная, что делает. Но «плохое» не всегда подразумевает физический ущерб. Или умышленный.
— Тогда ложитесь на эту кровать.
Она покачала головой и задула свечу.
— Спокойной ночи, мистер Райдер.
Теперь коттедж освещался только светом угасающего огня в камине.
— Ну, если вы твердо решили упрямиться...
Он поднялся и с трудом проковылял через всю комнату.
— Что вы делаете? — окликнула она и села в постели, завернувшись в простыни в целях самообороны.
Он протянул ей руку.
— Полно вам, идемте.
— Нет, я...
— Вы будете спать на кровати, — настаивал он, — а я — здесь.
Она даже не пошевелилась.
Он вздохнул в отчаянии.
— Если вы думаете, что я позволю женщине отдать мне свою кровать и спать на полу, а сам буду спать с комфортом на ее кровати... — Он презрительно фыркнул и снова подал ей руку. — Никаких отказов я не принимаю.
То же самое он сказал прошлой ночью. Она знала, что спорить с ним бесполезно.
— Ладно. Но предупреждаю: если вы придете, чтобы лечь со мной...
— Не приду.
Такой разумный и решительный ответ удивил ее. Она осторожно вложила свои пальчики в его руку, и он помог ей встать и проводил до кровати.
— Ложитесь, — приказал он, а когда она легла, натянул ей до подбородка одеяло и подоткнул его, как будто укладывал ребенка.
Ребенком она себя совсем не чувствовала.
Он дохромал до импровизированной постели, но не лег, а, подбросив в огонь еще несколько веток, уселся на стул, оседлав его. Потом он поставил на спинку локти, подложил под подбородок кулаки и стал смотреть на танцующие язычки пламени.
— Что вы делаете?
— Думаю. Спите.
Пламя очерчивало его силуэт и длинные сильные ноги наездника, едва прикрытые ночной рубахой викария.
Мэдди старалась не думать о его теле, спрятанном под рубахой. Она закрыла глаза, однако тот факт, что он сидит там и не спит, вводил ее в искушение.
Он в чем-то изменился по сравнению с прошлой ночью: это был уже не тот флиртующий, повеса, одна лишь озорная улыбка которого ставила под угрозу соблюдение ею правил приличия. Сегодня он был более сдержанным, почти серьезным. Как будто тоже хотел держаться от нее на почтительном расстоянии.
Как будто читая ее мысли, он повернулся и взглянул на нее.
— Почему вы не спите?
— Не хочется, — призналась она.
Его лицо было скрыто в тени.
— Мне вспоминаются рисунки, которые я видел в альбоме. Это ведь вы там изображены, не так ли? А кто вас рисовал?
Помедлив, она ответила:
— Моя мать.
— Может быть, вы покажете мне эти рисунки и расскажете о них?
У нее не было никаких причин прятать их. Он уже видел се, что можно было увидеть. На нее тоже нахлынули воспоминаниями, и ей неожиданно захотелось поделиться ими.
— Ладно, уважу вашу просьбу, — сказала она и уселась в кровати, подложив под спину подушки.
Он зажег свечу, принес бабушкину шкатулку и уселся на кровать рядом с ней поверх одеяла, но достаточно близко, так что ей пришлось чуть посторониться, чтобы освободить ему место. Кровать, которая мгновение назад была такой просторной, теперь оказалась слишком маленькой.
Его большое теплое тело было прижато по всей длине к ее телу — от плеча до щиколотки. Доставая из шкатулки альбом, она очень надеялась, что это обстоятельство не повлияет на нее. Он сразу же нашел изображение Мэдди в детском возрасте.
— Ведь это вы?
Мэдди удивилась тому, что он узнал ее.
— Да.
Он окинул взглядом ее лицо. Взгляд был похож на прикосновение, и у нее даже мурашки побежали по телу.
— Это во Франции, не так ли? Сколько вам здесь лет?
— Да, это во Франции. Мне было около десяти лет.
— Думаю, вы приехали туда не погостить.
— Вы правы. Я жила там в течение десяти лет с бабушкой, пока мне не исполнилось девятнадцать.
Он перелистнул страницу.
— Эта пожилая леди — ваша бабушка?
Она кивнула.
— А это ее дом?
Она снова кивнула.
— А что с ним случилось?
Она чуть помедлила. Пожалуй, лучше будет сказать все как есть.
— Его сожгли во время террора. В революцию. Он находился неподалеку от нашего коттеджа. Мы там устраивали пикники. Там очень красиво, не правда ли?
Не стоит, пожалуй, говорить ему, что замок некогда принадлежал семье ее бабушки. Нет ничего хуже жить былой славой и хвастать собственностью, которой больше не владеешь.
Он пристально посмотрел на нее, как будто знал, что она рассказала далеко не все, но не стал развивать эту мысль, а спросил:
— Как же получилось, что английская девочка прожила во Франции целых десять лет?
— Это длинная история.
Он улыбнулся:
— Мне спать не хочется. А вам?
Ее даже в дрожь бросило. Когда к ней прижималось его большое теплое тело, ей было совсем не до сна.
— Мой отец встретил мою мать в Париже как раз накануне своего тридцатилетия. Ей было тогда семнадцать, она были очень красива, а ее семья богата, — сказала она. — Папа был весьма хорош собой и унаследовал довольно приличное состояние. Но он был англичанином. Мой дедушка презирал англичан. Он заявил папе, что выпорет его кнутом на конюшне, если тот попытается еще раз увидеться с мамой. — Она вздохнула. — Папа был в ярости.
— Любой на его месте разозлился бы.
Она кивнула.
— Папа был очень самолюбив и решил во что бы то ни стало заполучить ее.
— И это абсолютно понятно, — усмехнулся он, явно видя в этом романтическую сторону.
Она продолжила рассказ:
— Это было в самом начале революционного террора, и округ царил хаос. Мамины отец и брат вышли однажды утром из дома и были растерзаны озверевшей толпой. Бабушка знала, что толпа в любую минуту придет за ней. В ужасе за судьбу мамы, она позвала к себе моего папу и сказала, что если он сумеет вывезти ее в целости и сохранности из Франции, то может жениться на ней. Он так и сделал.
