— Сам бы в поиск пошел да добыл! — в сердцах сказал Гладков.
— Парни, а что такое «аристократы»? — поинтересовался Вадим.
Разведчики переглянулись и засмеялись.
— Это такие недобитки, как ты! — пошутил кто-то.
— Я серьезно!
— Дворяне, что до революции были. Икру черную и красную ложками ели, ветчину, шампанское пили с ананасами.
Настроение политрук немного подпортил. Нет чтобы поздравить – он ветчине позавидовал. Тем не менее ветчину разведчики съели – даже из простреленных банок, больно вкусной оказалась. Каждому бойцу досталось по два изрядных ломтя. С голодухи черный хлеб с горчицей за милую душу идет, а тут – деликатес! Один запах чего стоит! И выпили под хорошую закуску грамм по триста. Настроение поднялось, закурили – дым в землянке коромыслом стоял.
В поиске курить нельзя, и папиросы или махорку брали только для того, чтобы собак со следа сбить. В ночном воздухе запах табачного дыма издалека почувствовать можно. Тем более что немецкие сигареты разведчики, впрочем, как и бойцы других родов войск, не признавали: слабые, большей частью эрзац. А наши папиросы и махорка запах, как и дым, давали своеобразный, немцы сразу присутствие группы определили бы. Потому разведчики сейчас оттягивались.
В поисках у пленных или убитых забирали оружие, оставляя себе пистолеты и ножи. Часами не брезговали. Разведчику они необходимы, а у наших бойцов часы были редкостью, да и то размера большого, хоть и наручные. Немцы же часы имели все. Также забирали зажигалки, а вот губными гармошками брезговали.
Получалось, за счет трофейного добра разведчики были лучше одеты, сравнительно лучше вооружены и питались тоже лучше. Но они и рисковали сильнее. За два-три месяца личный состав разведподразделений из-за гибели бойцов менялся наполовину.
Через несколько дней состоялся новый поиск. Командир разведроты сам отбирал разведчиков из второго взвода. По каким критериям – непонятно, только он выбрал пятерых разведчиков, в число которых попал и Сергей.
Место перехода линии фронта было выбрано заранее. Обычно в передовой траншее или на наблюдательном пункте находился разведчик из числа опытных и наблюдал в бинокль за немцами. Он отмечал, где пулеметное гнездо, откуда ракетчики стреляют, где минометы находятся, пути передвижения немцев. И если он видел пути подхода – ложбиночку, старые траншеи, речушки – тотчас наносил это на карту – имело значение все.
Ситуация в немецких траншеях не оставалась неизменной. То пулеметное гнездо переносили с одного места в другое, более удобное, то минометчики меняли позиции, поскольку русские пристрелялись.
Для разведчиков худшее время – зима. Холодно, а иной раз приходилось часами лежать неподвижно на «нейтралке» или в тылу немцев, выслеживая добычу. А еще на снегу оставались предательские следы, подтаявший днем снег ночью замерзал и хрустел.
Лучшая погода для рейда в тыл – дождь, непогода, ветер. Во время дождя часовые стараются найти укрытие, ветер скрадывает все звуки, осветительные ракеты гаснут, порывы ветра сносят парашютик ракеты в сторону.
По данным наблюдателя, самым подходящим местом для перехода был небольшой ручей, впадающий в болото. Мины в ручье не поставишь, и одна угроза отпадает.
Однако лейтенант ручей сразу отверг. И только потом разведчики поняли, почему. Рейд намечался глубокий, на полсотни километров во вражий тыл, к партизанам – надо было доставить рацию и запасное питание к ней.
Но все это разведчики узнали в последние минуты перед выходом. Один взял в «сидор» рацию, довольно увесистую, Сергею же достались запасные батареи. Груз хоть и не хрупкий, как рация, но тяжелый. Радиоаппаратура воды боится, и Сергею стало понятно, почему Пчелинцев отверг ручей, хотя рация была в прорезиненном мешке.
Кроме гранат и патронов, разведчики несли с собой еще сухой паек из расчета на трое суток.
Старшим небольшой группы Пчела назначил Гладкова.
Лейтенант сам провожал группу до передовой. Выбрались из траншеи, впереди – приданный группе сапер. Проходы в своем минном поле он знал, провел быстро. Перед немецкими траншеями темп замедлился: пока перекусили спираль Бруно, потом мины обходили стороной… Немцы в последнее время стали ставить взрыватели на неизвлекаемость. Стоит начать выкручивать его, как следует взрыв. Потому саперы не рисковали.
Путь получался извилистым, более долгим, но безопасным.
Выждав момент, разведчики перебрались через траншею. Преодоление второй линии прошло проще. Наконец-то встали на ноги – ведь на пузе пришлось проползти километр.
Шли вдоль разбитой гусеницами тягачей и танков грунтовой дороги. В случае опасности с обочины можно было нырнуть в чахлый лес, изрядно прореженный взрывами бомб и снарядов. Немцы при налетах нашей авиации прятались в лесу, а наши бомбили по площадям.
За ночь прошагали километров тридцать, и ноги уже гудели от усталости. На дневку расположились в овраге, который простирался километра на три и зарос кустарником и бурьяном. Гладков выставил дозорного, остальные подкрепились сухарями, рыбными консервами и улеглись спать. На войне солдаты научились спать в любое время, была бы возможность.
В овраге жужжали пчелы, вились комары и мошка.
К полудню стало жарко. Менялись часовые, но все было тихо. Периодически над головой высоко в небе пролетали немецкие бомбардировщики.
Разведчики выспались, перекусили сухим пайком и повеселели. Встреча с представителями партизанского отряда была назначена на ночь, и времени было с запасом.
После скромного обеда занялись кто чем. Двое снова улеглись спать, Сергей проверил оружие. В рейд ходили с немецкими автоматами – они легче и компактнее ППШ или ППД, да и надежнее. Наш ППШ, или «папаша», как называли его бойцы, зачастую давал осечки, а в ближнем бою осечка или перекос патрона в дисковом магазине могли стоить жизни.
Однако и немецкий «МР 38/40» имел недостатки, главным из которых была небольшая дальность огня. На сотню метров попасть в ростовую мишень уже было затруднительно, ППШ с его мощным патроном в этом плане был лучше.
Рядом с Сергеем сидел Вадим и правил на кожаном ремне финский нож. Клинок и так был бритвенно острым, потому занимался этим Вадим от нечего делать. В группе Вадим был специалистом ножевого боя, отлично метал ножи, и именно он зачастую снимал часовых. Бросок ножа – и часовой беззвучно снят. Этим же ножом Вадим потом резал хлеб, сало. Поперва Сергея это как-то коробило, потом привык.
На войне человек привыкает ко многому, что в мирной жизни ему кажется диким, невозможным: к вшам, грязи, сну в блиндаже под артобстрелом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
