Слева к горизонту уходил исполинский арочный мост, красивый, ажурный и при этом плотный и массивный.
Над мостом вздымалась к тёмному небу гигантская волна тумана, или скорее туча, испещрённая чёрными вихрями и проблесками молний.
Шар отбрасывал на песок ажурную тень, которая казалась устьем призрачного колодца, уходящего в чёрную непросматривающуюся пропасть.
Много позже Прохор, после всех своих приключений, вспоминая картину, понял, что художник, его далёкий «трансперсональный родич», изобразил меркабу – такой, какой она ему привиделась. Возможно даже, что он неосознанно путешествовал по Числовселенной и где-то видел этот геометрический шедевр, называемый «родичами» Даныбая формотроном, инфобиотоном и меркабой.
Таинственным образом художник почуял присутствие «родственника». Замер, хмуря брови, огляделся, пытаясь понять, кто на него смотрит.
Прохор мог заговорить с ним, но не знал, как он отнесётся к гостю, да и Саблины не рекомендовали знакомиться с «родственниками» во избежание психической травмы последних, поэтому числопутешественник поспешил убраться из псисферы человека, сжигающего свои творения и обладающего тонкой нервной организацией.
Чёрт дёрнул его пойти глубже. В голову ударил успех первого погружения, закончившегося благополучно. Показалось, что он теперь сможет гулять по числомирам свободно, не стеснённый присутствием проводника, сам выбирая остановки.
Обычно самоуверенность помогала ему в жизни, заставляя контактирующих с ним людей уважать математика и поддаваться его решительности. Но он не учёл одно небольшое обстоятельство: до самостоятельного числодайвинга ему не приходилось возвращаться домой без помощи Саблиных. А этому процессу надо было учиться, так как скольжение вдоль индивидуальной числолинии, соединявшей психофизических «родственников», как позвоночник соединяет голову и нижнюю часть тела, это не езда на трамвае по рельсам, соединявшим остановки.
Однако Прохор об этом не подумал, успешное посещение сто семьдесят седьмого «брата» окрылило его, и он спикировал в глубины Числовселенной как морской бомбардировщик на корабль, имея на борту одну торпеду, в данный момент – душу.
«Зарябило в глазах» от пронзающих «мыслетело» световых вспышек – выходов в пролетающие мимо псисферы «родственников».
Он спохватился, попытался посчитать, сколько миров миновал, но было уже поздно. Счёт пошёл на сотни, если не на тысячи.
Он так и не узнал потом, в каком превалитете сделал остановку.
«Родич» прыгал на батуте!
Во всяком случае, так Прохор-гость воспринял происходящее в том мире, куда попал.
Одетый в какое-то немыслимое тряпьё, обмотанное верёвками, туго стягивающими тело, местный Прохор отталкивался ногами от мелкоячеистой сетки, которая подбрасывала его высоко в воздух, и тогда перед ним распахивалась даль, заполненная удивительными природными образованиями… или же не менее удивительными архитектурными сооружениями. Отделить одного от другого было практически невозможно.
Главным же впечатлением, которое получил Прохор, была всеобщая зыбкость.
Все дома и строения, если это и в самом деле были дома и строения, все деревья и растительные массивы, если это были деревья, вздрагивали и шатались, будто сотворённые из комплектов мыльных пузырей.
Вздрагивали и плавно меняли форму пролетавшие в зеленоватом небе летательные аппараты.
Трансформировались при движении автомобили, двигающиеся по улицам города (если это были улицы).
Изменяли форму тел люди, снующие по уступам зданий (возможно, это были пирамидальные холмы) и между потоками машин – мыльных пузырей.
Не менялись только прыгающий на батуте «родич» да сама сетка.
Впрочем, через пару минут Прохор-гость начал сомневаться в том, что Прохор-хозяин прыгает на батуте.
Во-первых, это действо происходило на вершине пирамидального утёса, не имеющей ограждений.
Во-вторых, батут не имел стоек и креплений, поэтому было совершенно непонятно, на чём держится сетка.
В-третьих, при каждом подбрасывании сознание Прохора-гимнаста приугасало: ему становилось больно!
И в-четвёртых, стало видно некое струение над головой «родича», возникавшее каждый раз, когда его тело взмывало в воздух. Струение напоминало гигантскую призрачную ладонь, которая опускалась на голову прыгуна и впечатывала его в сетку.
Складывалось впечатление, будто кто-то почти невидимый играл телом Прохора, как мячом.
Сознание прыгуна в очередной раз поплыло, и Прохор-гость ответно почувствовал дурноту: его сознание тоже готово было раствориться в зыбком мареве чужой непонятной жизни.
Вниз! – скомандовал он сам себе, забыв, что выбираться в собственное тело надо было «вверх».
Спохватился, отсчитав с десяток «рассветов», попытался развернуться… и понял, что потерял ориентацию!
Перемирия не будет
Прошёл час, Прохор ни разу не пошевелился, и это означало, что его ПСС-душа витает где-то по закоулкам Числовселенной.
Даныбай забеспокоился.
Он встал, потолкал математика в плечо, понаблюдал за ним.
Павлина, не выходившая из каюты ни разу, тревожно посмотрела на него.
– Что-нибудь не так?
– Не понимаю… он уже должен был вернуться.
– Позвони Саблиным.
Даныбай усмехнулся, выпрямился.
– Позвони… они в другом измерении живут, туда не дозвониться. А ходить по этим… числоуглам… как Прохор… я не умею.
– Что же делать?
– Ничего, ждать. Саблины сами нас навестят. Прогуляйся на свежем воздухе, я с ним посижу.
– Лучше ты иди, а я останусь. Если он проснётся, я позвоню.
Даныбай походил по каюте, разминая руки, поглядывая в окна, откуда в каюту прилетали тихие звуки морской жизни отеля, решился.
– Хорошо, пойду окунусь в воду пару раз и через полчасика вернусь.
Палубы «Солюса» были пусты. Сам он был пришвартован к центральному причалу столицы Мбали, и на его борт поднимались новые жильцы, сменявшие тех, кто отгулял свой срок. Остающиеся лениво наблюдали за ними с крыш модулей, развалясь в шезлонгах под лучами горячего мбалийского солнца.
Присмотрелся к ним и Даныбай, отметив молодёжную компанию: двух парней и двух девушек, – ведущую себя чересчур скромно для подобного рода мероприятий. Ни один из них не улыбнулся, ни один не пошутил, ни один не заговорил с соседом или соседкой. Молча поднялись на пленэр, поговорили с администратором отеля и направились к своему модулю, не отягощённые баулами с личными вещами. Лишь один из парней нёс длинную красную сумку, девушки вообще шествовали в лёгких эмансипадах с небольшими сумочками в руках.
И ещё одну деталь отметил профессиональный взгляд Даныбая: все четверо шли упруго и цепко, да и мышцами обладали, что парни, что девицы, впечатляющими.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
