Семёновна торговый чай не признавала, сушила-тёрла кипрей, заваривала густо, дочерна. Сели чаевничать. А что, – спросила Егоровна, – твои уехадши? Да еще нагдысь15, обуденком16 теперь никак – такие дальние края, что ты! – Семёновна глянула на фото дочки с зятем, стоявшее на комоде. Это да, это тебе вот свезло, это прям мёд, а не доча. А то, – гордо сказала Семёновна. Егоровна, допив чай, спросила еще воды – дай горло просмагать17, крошки налипши. Попила. Сидят. Семёновна всё оглаживает серебристый цилиндр, похожий на кастрюлю, – вон, что есть! Это чугунок такой современный, не? – Егоровна дышит часто, косит глазом, завидует, думает, как сказать чего едкого, но так, чтобы на дверь не указали. И это зачем такая кастрюля-то? – выдавливает она, наконец. – Такую как в печь усунешь? Ухватом не поддеть? – и, воспользовавшись паузой, быстро разворачивает три конфеты и все три упихивает в рот. Так и сидит, как рыба, глаза пучит. Какая такая печь? – Семёновна губы кривит презрительно, – эта для электричества! Вишь, шнурок? Так его в розетку. Навроде электрочайника. У меня их три. Зять балует, прям и не знаю, чтой-то деньги кидат на ветер, не? Дурное дело, оно, того, – Егоровна шипит сквозь конфеты, – шальные деньги, оне к рукам липнут! Семёновна вынимает очки из кожаного тисненого футлярчика, вешает на нос. Очки с чужих глаз, но красоты немыслимой, со стразами. Бабка нажимает кнопочку, у «кастрюльки» откидывается крышка. Кашу сварю, – гордо говорит бабка, – обучили исключительно! Она насыпает крупу, долго отмеряет воду специальным стаканчиком, добавляет соль, захлопывает крышечку и давит на кнопки. На экранчике, похожем на черно-белый телевизор, выскакивают значки и цифирьки. Наконец, «кастрюлька» пикает и бабки садятся – наблюдать. И что получится? – Егоровна нюхает незнакомый дух, – как в ресторане? А то! – Семёновна гордо подбоченясь, наливает воды в электрический чайник и водружает и его на подставку, – вот! Чудо техники! И никакой тебе печки, никакого тебе газу! Мне еще обещались такую кастрюлечку. Под щти. А либо и борщ. Мне теперь ни дров, ни сажи, я теперь прям как лучше чем в городе! – и она нажимает кнопку чайника. Раздается треск, и электричество гаснет, не выдержав такого расхода. Пока Семёновна тыкается в поисках спичек, Егоровна набивает карманы всем со стола – и конфетами, и печеньем и даже липким мармеладом. Надо ж, – Семёновна сконфужена, – как наша деревенская жизнь под город не способна! И не говори, – Егоровна радуется, – тебе помочь печку-то запалить, или сама? Да незачем, – тянет Семёновна, – мне мой зять дорогой такое подарить обещался, ежели света нет, у меня будет своё электричество, как в городе! Кнопку нажмешь, и все! И хошь телевизор тебе, хошь ланпочки все в люстре зажги, во, как! Пока посижу, обожду… Егоровна до того приходит в расстройство от такой роскоши, что спешно, укутавшись платками, выскакивает в сени – и на двор. Семёновна бежит за ней, крича – испотки-то18 забыла, невковыра19! Егоровна бежит по тропке, и мелкие соленые слёзки подмерзают на её щеках – вот ведь, кому такое счастье выпадет, а у меня две дуры дочери, нипочем об мамке не пекутся, наедут саранчой, оберут огород, и самогонку выпьют…
Дятел, которого спугнула соседка, вернулся на сосновый ствол и снова застучал дробненько, разнося звук на всю округу.
Сергей Данилов
Сергей Данилов, мужчина крепкий, из тех, кого увидев, сразу скажешь – мужик! внедрял себя в деревенскую жизнь по частям. Город не отпускал его, цепляясь колючками чертополоха – то приболела мама, то отцу понадобилось затеяться с ремонтом, то его фирма, бывшая давно в упадке, вдруг обрастала новыми заказами и клиентами, то одно, то другое – он приезжал в деревню, дурел от воздуха и простора, а его опять – в город, да в город. Хорошо, землю взял с крепкой избой – въехал, да живи, да вот – уже и крыльцо подгнило, и баню хотелось – такую, чтобы вошел – и глазам счастливо от белизны свежей липы, и чтобы каменка была, так каменка – поддал, можжевеловый веничек замочил… эх! А там потянулось – и скамеечку у ворот, и огород уже ему сам о себе намекал – зарастал старый, хозяйский, с жирной черной землей, и хотелось что-то туда сеять, или сажать? Сергей сам был далек от этого, был скорее заводским, железным, дерево понимал еще плохо, а уж всякую муть – вроде морковки да редиски, и вовсе… а тут еще сосед, отставной майор, не снимавший даже летом китель, поседевший, выгоревший от пота и солнца, подкинул ему кур с петухом – на развод, и теперь Сергей, поражаясь сам себе, ладил по чертежам куриные клетки, да спрашивал бабок, чем эту заразу в перьях кормить? Бабки прикрывали рты с неполным набором зубов ладошкой, хихикали, и говорили, что кур только баба умеет понимать. Данилов на них не серчал, обнажался по пояс на первом же весеннем солнце и с видимой радостью рыл землю, не имея представления, а как же в это дело картошку закапывать? Местные мужики ходили вокруг его дома, кружа, как оса над вареньем, осторожничали, приглядывались – Сергей и на вид был кряжистый, да еще слушок пустили, мол, афганец, боец, самбист-дзюдоист и ружьишко дома имеет. К тому же собака его, хороших лет овчарка, с рыжим чепраком, по кличке Алый, лежал у калитки со сторожко поднятыми ушами. А выпить мужикам хотелось, не напрашиваясь на халтуру, а работать желания не было. Наконец один из них, косенький да рябенький, мальчоночка запоздалых двадцати пяти годков, пьянь распоследняя и бессмысленная, втерся, вихляя телом, прямо в избу, да не скидывая чуни, что уж совсем было оскорбительно, принялся гнусавить – дядь Сереж, дядь Сереж, дай на выпить, а? Остальные четверо стояли у магазина, ждали с деньгами, перекидываясь – да не, даст… на… забздит, ты чё? пришлый, ну, не? Сергей ел суп. Из кастрюльки. Ленясь тратить время на посуду. Мальчоночка все гундел, потом с просительного тона перешел на угрозу – дескать, сам понимаешь, и петуха пустить недолго… дай на вино, не дури, мол. Сергей хлебушек к губам приложил, промокнул, съел, не торопясь. Встал из-за стола, куртку на плечи – ты чего, пацан? С голоду опух? Есть, говорю, не на что? Мальчонка заюлил, дескать, с рождения голодаю, и Сергей вытащил его за шкирку, как паршивого кощенка и подволок к магазину. Поставив посреди зала, выслушал воцарившуюся тишину и сказал – ну, говори? Что брать? Весь магазин тебе куплю, веришь? Бабки застыли. Друзья, все четверо, набились в магазин, и даже не рыскали глазами по полкам, а смотрели твердо на водку. Самую дешевую. И без закуски. Ну, – Сергей тряханул пацана и взял его ухо в клещи, – что есть будем? Лимонаду, дяденька … – осклабился тот. Вика, – Сергей подтащил его к прилавку, – дай ему лимонаду! Тебе какого? – Вика была не в духе последние лет пять, – Фанту, газировку? Мне этого – пацан пустил счастливую слюну, – три топорика, портвейну бы…
Вылетел он из магазина легко, пробив пробку из своих друзей, и, на бегу, удаляясь к реке, все кричал – убью гада, собаку потравлю, бензин солью! Сергей, купив сигарет и хлеба, сказал внятно – денег на водку не дам! А кто хочет новую жизнь начать – приходи. Научу. И вышел, подмигнув порозовевшей Вике.
х х х
Какое волшебное время… сильный мороз ночью, бледное, унылое больное утро, когда чувствуешь себя несчастной и не хочешь вставать из-под нагретой за ночь перины… кот, свернувшийся на подушке, жмурится, зевает, потягивается – принимается за утренний маникюр, цыкая над твоим ухом. В окне видны синицы, которых вспугнула сойка. Они расселись по старому клёну, одетые одинаково, как группа миманса, изображающая в балете чиновников – серые фрачки, желтые жилетки, черные галстучки и бархатные полумаски. Вдруг ярчайший солнечный луч раздвигает лапы
