возьмут, ты там в разы получать будешь больше, и пациенты приличные, при бабках! На хер тебе эти деревенские, наши? Ты их не вылечишь, всё равно! Пусть государство думает, оно у нас умное! Ты посмотри, вон, вечно – тебе и телефон не отключить, тебя ночью поднимут, и спасибо не скажут! Не скажут, не скажут, – повторяет Наташа, – еще и ругаются, чего так долго! У меня ни дня, ни ночи, ни праздников, ничего, не могу, устала я… Всё, – Борис мнёт окурок в пепельнице, – собирайся, давай, я тебя весной увожу. Дом заколотим, красть у тебя все одно нечего. Давай, ложись. Я завтра на рыбалку, а вечером в гости сходим. К сватье. Все, Наташ, пора с тобой по-мужски! Ты на дочь глянь, она уже и работу нашла, квартиру снимает, стильная вон, какая, и забыла про эту деревню чертову… Наташа качает головой, глаза у неё слипаются, но так хочется продлить эту встречу с браткой, – Ты пойми, Борь! Уеду я, всё. Закроют медпункт. Понимаешь? Ну, а тебе какое до того дело? – Борис включает чайник, – кофе есть? Закроют, не закроют. Нового врача пришлют, на это министерство есть. Хватит, ты свой долг выполнила. Да нет, – Наташа ищет в буфете банку с кофе, – мне долг не выполнить до конца. И за тебя, кстати, Борь. И за Юльку, что теперь в городе. И за мать с отцом, что вон, на кладбище лежат. Кто, как не я? Кто?
Наташа засыпает у стола, и братка бережно переносит её на диван, укрывает одеялом, и всё сидит, курит. Через полчаса сотовый начинает надрываться, Наташа вскакивает, хватает трубку, – что? В Заболотье? Какой дед? Ой, Сергей Андреич? И чего? А речь нарушена? Двигает? Не трогайте, еду, еду… Борь, отвезешь, а то это двенадцать километров пехом? Дура ты, – бросает Борис зло, и обнимает сестру, – дура и есть. Но за то – и люблю. Собирай, чего там надо, а это, обожди, какой дед? Лукомцев, нет? Да, – отвечает Наташа, – он одинокий, баба Лида-то померла в ту зиму. Помню, на пасеку к нему ездили, помнишь, Наташ? Еще тебя пчёлы-то нажалили? – и Борис продолжает говорить, пока Наташа одевается и достает чемоданчик…
х х х
Ветер такой, что кормушка, подвешенная к ветке старой яблони, крутится, как карусель, а зерно сыплется на снег. Птицы крупные, такие, как ворона – летят вперед хвостом, не в силах преодолеть мощный воздушный поток, а птичья мелюзга – синички да воробышки – те и вовсе, забились под застреху, сидят, топорщат крылышки, переглядываются – что случилось? Гонит сухую листву, и огромная ель, уходящая головой в небо, стряхивает на наст ржавые иглы. Снег сселся, обрюзг, протаивает у стволов деревьев, и под золой, выброшенной из печек, и мелкие кошачьи следы превращаются в огромные, тигриные. Коты бесчинствуют, и везде, от дома до сараев – дурно пахнет, крепка кошачья мартовская метка – и не свести ее ничем, и бедный хозяйский кот, обходя свои владения, читает – «мы здесь были, парень! И это теперь всё – наше!» и жмется поближе к дому.
Слышно, как по дворам тюкают топоры – колют дрова, самое время, пока не пришла пора пахать одворицы, чистить хлева да свозить пахучий слежавшийся позём на картофельные поля.
А в избах готовят землю под посев семян, и ставят её в печки – пропаривать в тазах, отчего изба наполняется противным духом прелого навоза. Ждут отёла, и уже кое-где появились Марты – мартовские тёлочки, которым еще ох, как далеко – ждать первой травки.
Гудит ветер, гонит прочь зиму.
Будильник
Председатель кашлянул, и разогнал рукой горький дым.
– Вы б того? – попросил он зал, – дымковали б на крыльце, либо? Прожжёте кресла, новых не будет. Опять же – бабы.
– Бабы сами смолят не хуже, – Юрчик с Острова, вёрткий, косенький, плюнув в самое жерло папиросы, демонстративно затушил её о каблук сапога, – Михалыч, ровняй тему! А то суббота!
– Ага, Михалыч! баня ж! – раздалось из разных концов зала. Председатель постучал карандашом по графину. Вода, застоявшаяся в графине еще с посевной, приобрела нежный зеленоватый оттенок и покрылась дохлыми мухами. Со стороны казалось, что мухи отдыхают на воде лёжа, как дачники.
– Попрошу! – строго сказал Михалыч и посмотрел на первый ряд. Там сидели самые надежные колхозники, глуховатые, но готовые поддержать Михалыча в любом деле. Фронда расселась на задних рядах, под балконом, оттуда несло приторным запахом дешевого портвейна и луковым духом. – Вопрос один, который и второй одновременно. Стали бабы опоздание делать. Кто на дойку. Коровы, между прочим, на нервах!
– Опять же сквозняк, Михалыч, – Верка Смирнова подняла руку, – а когда твой сукин сын Толька там транспортер наладит, а?
– А кто мелассу на самогонку согнал, – тут же нашелся Михалыч, – сядешь, Смирнова, за хищение! А еще я знаю доподлинно, кто сливки в грелке вчера вынес! А ты еще от государства чего хочешь!
– Завелся. – Верка развернулась к сцене спиной. – А денег шиш. А ты иди, на! Вилами, на! Спина пополам!
– Попрошу! – Председатель нежно погладил сукно на столе. – Короче. Я как подумал, так и говорю. Мы, бабы, вам определили будильник.
– Это как? – Лизавета Ганькина, круглая, с махонькими глазками, утонувшими за щеками, ахнула. – Часы? Кажной? Да у меня ходики! На что? И наручные мамкины? А либо как? За плату?
– Кажной купишь? Михалыч? Либо по радио будить начнешь? – загрохотали ряды.
– Подруга Зойка, вставай на дойку, – заорал Митька Веселов, – буди корову, и будь здорова!
– Сами себе от бани время отымаем. – Михалыч поманил пальцем кого-то, стоящего в кулисах. Мужичонка подошел к столу и заморгал. – Вот! Сняли мы Кузнецова Петьку со склада, будет доярок ходить. В плане будить. Тетрадь у ево будет. И по сменам, кого. Кто на ферму, кто на птичник, кто на сено. Когда где. Прошу, бабы, не обижать. – Петька стоял, щипал ус, и подмаргивал залу, как бы призывая зал согласится. Бабы обреченно молчали. Петька этот слыл самым вредным в деревне, жалобщиком и доносчиком. Не любили его крепко и часто били, но – пока он был сторожем. А тут, на непонятной должности «будильника», Петька показался мужикам настоящим начальством. Пожали плечами, похлопали для вида. Расходились, не решая даже обсудить новшество, спешили по домам. А с понедельника и началось. Петька с самого утра шастал по избам, нарушая сонный покой, ухватывал то, что осталось неубранным со стола, а баб и того хуже, хватал за все места. Даже на печку забирался, собираясь, очевидно угреться и пропустить дойку вместе с самой жаркой бабой. Понятно, что по замужним он не руками не шарил, а стукал по окошкам, а вот разведенным да вдовам – досталось. До того этот Петька добудился баб, что аккурат через положенное время принесли Михалычу записывать аж троих детей, подозрительно похожих на Петьку. Доярки, натурально, вышли в декретные отпуска, а работу «будильника» доверили Алевтине Семеновне, женщине строго нрава, грузной и до баб вовсе не охочей. Сорвался такой иксперимент, – горевал Михалыч, – разве Алевтина добудится этих стерв, а? Либо самому пойти? – на что супруга Михалыча, Катерина, собирала волю в кулак и легонько била тем кулаком по голове несчастного председателя, предостерегая того от необдуманных шагов – на печку.
Мякотинские мужики
В Мякотино и в хорошие времена домов негусто было, а в худые и вовсе – поубавилось до горстки. Места мякотинские нехороши, речушка то нырнет, то вынырнет, ракитник чахлый, ёлки вперемешку с осиной, тьфу, одним словом. Глазу упереться не во что, чтобы душа расцвела. Колхозик был, да распался сам собой, оставив скелеты фермы, да разоренное здание зерносклада. Давно все поросло густым, сочным борщевиком, пугающим приезжего человека, да ядовитой зеленью крапивы-стрекалки. Так уж вышло, что в перестройку пригнало в Мякотино мужичков, собой разных, но со схожими судьбами, и стали они тут жизнь ладить, стараясь друг с другом не сообщаться без надобности, но и не до вражды не доходить. Первым
