Альфонс, граф Бургундский, не пользовался особенной популярностью при дворе. Будучи младшим сыном, сам он не имел сыновей и отчаянно надеялся увековечить свое имя, повыгоднее выдав замуж дочь. Предложить в качестве жениха Маркуса было идеей Конрада. После короля Маркус имел при дворе самую большую власть, но самостоятельной политической фигурой не являлся и происхождением похвастаться тоже не мог. Он был творением Конрада, другом его детства, выдвинувшимся в первый ряд благодаря собственным заслугам и расположению императора. Он согласился на предложенный ему брак, поскольку не имел права отказаться. Кроме того, он привык исполнять все желания Конрада. Мать Имоджин, Моника, знала Маркуса с детства и не нашла ничего предосудительного в том, чтобы во время обручения жених и невеста встретились. Более того, Моника настояла на этой встрече, желая дать дочери возможность удостовериться, что ее суженый — благородный человек.
Несколько раз он видел ее и прежде, еще ребенком, но когда в день их официального знакомства Имоджин вошла в покои Конрада, он не нашел в ней даже следа прежней девочки — так она расцвела и такой красавицей стала. В свете заходящего солнца ее лицо казалось еще прекрасней. Девушка же, едва взглянув на него, вздохнула и прижала руку к горлу.
— Это вы, — с явным облегчением негромко произнесла она. — Я не знала точно, о ком говорил отец. И так рада, что это вы.
И все, больше ничего не понадобилось. Случилось то, что в дурацких французских романсах Жуглета называется coup de foudre.[8] Этому не было объяснения. В продолжение всего разговора они не сводили друг с друга глаз, хотя позже ни один не мог припомнить, о чем, собственно, шла речь. Ее глаза, ее голос — все это врезалось Маркусу в память мгновенно и навсегда, и без всяких на то доказательств он твердо знал, что она также постоянно думает о нем. Он предложил вести переписку, и не прошло и полугода, как они нашли способ — идея была ее — время от времени встречаться наедине.
Почему, гадал он сейчас, зачем они держали нечто столь невинное в тайне? В этой секретности было что-то очень молодое и радостное, и Маркуса, чья юность знала не много веселья, это пленяло. В первый раз, когда оба провели несколько дней в пути до заветного места свидания, он, несмотря на беспрерывную эрекцию, не прикоснулся к Имоджин и пальцем.
Они проговорили два дня, потом он поцеловал ей руку, и они разъехались в разные стороны. Едва возвратившись домой, она в письме простодушно описала ему, что испытывает в его присутствии: по многим деталям он понял, что это не что иное, как женское возбуждение. В результате начиная со второго свидания они уже не отрывали рук и губ друг от друга.
Скоро опять придется расстаться. Приближается турнир, и сенешаль понадобится Конраду. Четыре дня — целая вечность! — и теперь, когда они окончательно стали любовниками, это была вечность большего счастья, чем он мог себе вообразить. Но сегодняшний день — последний. До свадьбы. Они поженятся скоро. Жуглет и Конрад как следует обработали Альфонса, и тот заявил, что свадьба скоро.
Когда Имоджин опять зашевелилась, он, улыбаясь, погладил ее по щеке и наклонился, целуя в висок. Все еще во сне, она обхватила его за талию, стремясь теснее прижаться, ощутить тепло его тела. После трех дней полного нежности, но почти беспрерывного блуда их тела пахли мускусом; мускусом пахнуло и от простыни, когда Имоджин зашевелилась и своим движением вновь пробудила в Маркусе страсть.
Однако во сне она выглядела столь невинной и умиротворенной, что он лишь вздохнул и прижался щекой к ее растрепавшимся темным волосам.
«Наверное, многие, — думал он, — испытывают схожие чувства к своим возлюбленным, но вряд ли есть кто-то, у кого эти чувства столь же глубоки, как мои». Все еще наполовину во сне, юная красавица прильнула прохладными ягодицами к его бедрам, что вызвало почти мгновенную эрекцию. Мягким голосом она промурлыкала сквозь зевок:
— Мне нравится, когда ты берешь меня так. Когда толкаешь и изнутри, и снаружи.
Она поелозила, пристраиваясь спиной к его животу; он застонал и засмеялся.
— Я сотворил идеальную любовницу, — шутливо шепнул он ей в затылок.
— Нет, — улыбнулась Имоджин, чувствуя, как его усы щекочут ее, — бесстыдную блудницу.
Маркус мгновенно очнулся, склонился над ней, повернул ее голову к себе и посмотрел прямо в глаза.
— Ты не блудница, — произнес он очень серьезно. — Ты благородная дама. И я никогда не допущу, чтобы тебя называли иначе.
7 июля
— Нападай, нападай, — терпеливо наставлял Виллем Эрика, который отступал от противника.
Как и оруженосцы, которых он натаскивал, Виллем был раздет до пояса. Все широкое поле поместья Орсшвиллер было заполнено полуобнаженными, вспотевшими под жарким дневным солнцем юношами.
— Сходись с ним.
Жуглет, лениво развалившийся на красноватой земле у края тренировочной площадки, тут же внес свою лепту:
— Представь, что это женщина.
— Ах! — с преувеличенным пылом, как если бы теперь ему все наконец стало ясно, воскликнул мгновенно оживившийся Эрик. — Дорогая!
Театральным жестом отшвырнув меч и широко раскинув руки, он прыгнул вперед, словно готовясь заключить противника в объятия. Соперник, юноша моложе его, паж герцога Франконии, опешил, не зная, как поступить. Меч он держал острием вверх, словно намереваясь нанести удар.
— Черт побери, Эрик! — в ярости крикнул Виллем и повернулся к юноше. — Опусти меч, Георг! Он же безоружен. Никогда не нападай на невооруженного противника, даже если он того заслуживает, что в полной мере относится к этому глупцу. А ты не подзуживай его своими шуточками, Жуглет, — приказал он менестрелю, чье лицо мгновенно застыло, точно каменное.
Эрик без малейших признаков раскаяния поднял меч и пробормотал себе под нос, но так, чтобы все услышали:
— Мы занимаемся с тех пор, как колокола пробили шесть, а сейчас уже за девять. Пора бы и передохнуть, — и стер пот со лба обожженной на солнце рукой.
Виллем, шагнув к нему, повысил голос:
— В бою передышек не бывает, Эрик! И сарацины привыкли сражаться в гораздо более жарком климате, чем наш. Что ты скажешь, когда почувствуешь усталость где-нибудь в пустыне, перед вооруженным ятаганом противником? «Прошу прощения, мессир сарацин, но я утомлен. Может, сделаем перерыв и перекусим?»
Прочие оруженосцы переглянулись и нервно захихикали, довольные, что гневный сарказм направлен не на них.
— Ради всего святого, я умер бы от стыда, поведи себя кто-то из моих людей подобным образом. Неудивительно, что Линор не очень-то тебя жалует.
