«тотема». Пухленькая супруга шевалье поила его молоком с медом. Берсерк восстанавливал силы. И судя по тому, где находилась сейчас его рука, отчасти уже восстановил. Француженка не препятствовала. Побаивалась. Они-то полагали, что мы – культурные немецкие дворяне, а оказалось – кровожадные язычники.
Н-да. Адреналин во мне еще не весь выкипел, и от хорошенькой девушки я бы сейчас не отказался. Например, от юной дочки шевалье. Кстати, куда она делась? Папа с мамой тут, а…
Вот она, умница. Притаранила мне кувшинчик красного вина и копченый окорок.
Хорошенькая, чистенькая… Во всяком случае, с виду. И не надо иронизировать в мой адрес! Здесь вам не тут. Это на севере народ чистоплотный. Баньку любит. Опять же – в речке искупаться. А в «цивилизованной» Европе нравы иные. Чистоплотность в христианские добродетели не входит. Крестьяне, по-моему, вообще никогда не моются. Разве что если в реку упадут. Впрочем, как я уже отмечал, среди этого сословия молоденьких и хорошеньких найти практически невозможно. Живут впроголодь. Работают по шестнадцать часов в сутки. Руки – в коросте, ноги – в засохшем навозе…
Остаются благородные. Но и среди высших классов красоток негусто. Да попробуй еще их отыскать. И договориться по-хорошему, поскольку по-плохому я не привык.
Зато вино здесь отличное!
Я его почти прикончил, когда сверху, вытирая руки холстиной, спустился Тьёрви.
– Разговорился франк, – сообщил он с удовлетворением. – Пошли, Черноголовый, богатство делить.
Да. Неплохо живут французские бароны девятого века. Сундучок, извлеченный из стенной ниши под кроватью, тянул килограммов на пять нетто. В основном, правда, серебро. Но хватало и золота в изделиях. И камешки имелись…
Пока мы с Тьёрви занимались дележкой, Стюрмир с довольным уханьем пользовал баронову супругу. Ту самую, что едва меня не зарезала.
Беспомощный барон глядел на это надругательство единственным оставшимся глазом и скрипел зубами. Викинги – жестокие люди. Впрочем, кто в этом мире гуманист? Разве что я. Удар ножа – и барон отмучился. После допроса Тьёрви ему так и так не выжить. Кровища течет как из зарезанной свиньи.
– Эй, хёвдинг! Будешь? – Стюрмир поднялся, заправляя в штаны отработавшее «хозяйство».
Мне не предложил. Знал, что силком я не люблю.
Тьёрви мельком глянул на распяленную баронессу и отвернулся. Драгметаллы его прельщали больше, чем женские прелести.
– Ну как хочешь. Спрошу, может, мальцы захотят…
И Стюрмир затопал вниз.
Тьёрви делил добычу на неравные кучки. Изнасилованная баронесса глядела на него с ненавистью. Но лежала тихонько. Мы – норманы. Страшные люди севера. Страшные даже по здешним меркам. Насилие и смерть – детские шалости в сравнении с тем, что могут сотворить мои друзья.
Я забрал свою долю: тонкую шейную цепь, два женских браслета, серьги и полкило монет. Монеты ссыпал в кошель, цепь – на шею, браслеты и серьги – в сумку. Неплохо. Довезти бы еще всю эту кучу драгметаллов до дома!
Позавтракав, мы собрались в дорогу. Теперь у нас было аж одиннадцать коней: крупных, сильных, годных для пути и для боя, и еще восемь обычных лошадок. Теперь поедем бойчее.
На лучшем жеребце восседал Тейт Мышелов. В баронских доспехах, с боевым копьем. На его месте должен был быть я (доспехи мне тоже были впору), но нэма дурных. Мне и собственной десятикилограммовой «сбруи» вполне хватает. Но я тоже замаскировался под франка. Плащ, щит и другие мелочи. Щит я позаимствовал из баронского замка. Понравился он мне тем, что на левой нижней четверти щита был намалеван волк. Это я так решил, что волк. Свартхёвди утверждал, что это собака, а Тьёрви предположил, что леопард. Леопарда Тьёрви видел в византийском зверинце. «Серьезный зверь, – оценил представителя кошачьих Тьёрви. – Не всякий волк с ним справится».
Я был уверен, что ни один волк к леопарду даже не сунется, но промолчал.
Не стоит проявлять эрудицию, которая породит лишние вопросы. Я – Ульф Вогенсон Черноголовый из хирда Хрёрека-ярла, землевладелец из датской «провинции» Сёлунд. И сверх того – никаких биографических подробностей.
Одноногого шевалье с семейством мы оставили в баронском замке. Теперь это его замок. «По праву копья», как здесь говорят.
Я поинтересовался, не боится ли калека оставаться один на один с людьми покойного барона, но шевалье лишь скривился презрительно. Мол, с сервами он управится не только без ноги, но и без обеих рук. Это на первых порах. А на вторых сюда подтянутся вассалы, оставшиеся на его собственной земельке. Главное: у шевалье появился шанс уцелеть при встрече с норманами. Он теперь знает заветные слова: «Я – человек Хальфдана-ярла». На датском, разумеется. И получил кусок кожи с отпечатком перстня Тьёрви, известного многим.
Отец Бернар закончил отпевание усопших, взобрался на коня. Довольно ловко, кстати.
Мы наконец тронулись…
Но уехали недалеко.
Нас догнал пронзительный женский вопль со стороны захваченного замка. И еще один.
Я придержал коня, глянул на Тьёрви. Тот с недовольной рожей, но кивнул. Езжай, глянь.
Для хёвдинга ни замок, ни то, что у него внутри, больше интереса не представляли.
Ворота открыты. Это плюс. Но, кажется, я опоздал. Это минус.
Пары секунд вполне достаточно, чтобы оценить положение.
Шевалье стоило бы сделать переоценку собственной значимости.
Но теперь уже не получится. С рогатиной-то в спине. Жена его тоже мертва. И это хорошо, потому что с такой раной в животе жить невозможно. Можно только мучительно умирать. А вот дочери еще можно помочь. При виде несущегося на него всадника (то есть – меня) волочивший бедную девушку урод бросил добычу и попытался укрыться в конюшне. Добежал. Но уже без головы.
Арбалетный болт с хрустом прошил щит на моей спине и довольно чувствительно ткнул в спину. Синяк будет, это точно. А кто это у нас такой шустрый и меткий? Меня опередил верный Скиди. Метнул копье – и арбалетчика, вернее, арбалетчицу пришпилило к двери донжона. Мой конь заплясал, ударил копытом, и храбрый серв, сунувшийся с клевцом, вмиг умылся кровью. Нет, конный бой – это пока не мое. Серв… Какой на хрен серв! Кожаная куртка с бляхами, клевец… Вояка это. Был.
Я спешился. Ну, кто еще хочет умереть?
Никто не хотел. Сервы лежали мордами в землю. Все поголовно. Многие тряслись и подвывали. Арбалетчица, она же баронесса, корчилась на копье.
Я не сказал тогда Тьёрви, что баронесса на меня напала. Иначе ее добили бы. Нельзя оставлять в живых того, кто пытался тебя убить. Я пожалел женщину. Забыл, что здешние уставы тоже кровью писаны. А поступил
