— Ничего, — сказала Артемида. — Сейчас мы освободим Деметру, может, она сможет помочь. Я уверена, она знает травы, способные побороть алкогольное опьянение.
— Моим самогоном? — приподняла бровь Геката.
— Поверь, это безнадежно, — хихикнула Гера. — Уж я-то знаю!
— К тому же, — медленно сказала Персефона, — я не имею никакого желания с ней общаться.
— С Амфитритой? — подмигнула Царица цариц.
— С Деметрой! — отрезала Персефона. — Идите, освобождайте ее без меня. Не хочу ее видеть.
Меньше всего на свете она хотела видеть сейчас собственную мать — уж точно не после ее самодеятельности с букетом. Но Артемида, полдня наблюдающая Деметру в состоянии глубокого раскаяния, настаивала на том, что Персефона должна показаться ей на глаза. Позволить ей убедиться, что с ней все в порядке, и только потом отправляться на поиски остальных.
— Не хочу ее видеть, — сухо повторила Подземная царица. — Не собираюсь. Только через мой труп.
— А… — начала Гера, и тут же замолчала, видимо, вспомнив что-то свое. — А нечего ее заставлять! — заявила она. — Не хочет видеть Деметру — не надо! Это что за насилие, Артемида?! Сначала ты травишь несчастных невинных нимф отравленным вином, потом за Персефону берешься — куда это годится? Неужели гордая богиня — охотница…
Артемида смущенно порозовела; Персефона отвернулась, скрывая усмешку, и, безошибочно (по всхлипываниям) определив, что они как раз добрались до нужного чулана, притормозила, пропуская Геру с Артемидой и Гекату с Амфитритой вперед. Чуланчик никто не охранял — Афродита не посчитала нужным, а, может, решила поберечь нервы своих сторонниц — поэтому они спокойно вошли внутрь. А Персефона пошла дальше — определенно, общение с Деметрой было выше ее сил.
Она спокойно шла по мраморным полам олимпийского дворца и поражалась его пустынности. Ни нимфы, ни амазонки вокруг — хотя, по словам Артемиды, совсем недавно здесь обреталась добрая половина сторонниц Концепции. Это могло означать лишь одно — они все снаружи, дружной толпой стерегут Афродиту. А, значит, туда не пробиться, разве что по головам. Или сверху, тогда нужно добывать колесницу или крылатые сандалии. Или дарующий невидимость хтоний Аида — а хтоний был у Макарии. Геката рассказала, что дочь ухитрилась стащить его перед носом у Ареса, благо тот по-прежнему был уверен, что невидимость (причем только в Подземном мире) дарует его идиотский шлем в перьях. Подумал бы головой — стал бы Аид такое носить?..
Хотя Аид, с его ненормальной любовью к варварской одежде, возможно, как раз бы стал. Раз уж он не испытывает никаких моральных терзаний, надевая под классический темный хламис скроенную по скифской моде рубаху и варварские штаны, то, может, не будет протестовать против шлема попугайских расцветок.
Так или иначе, пропажу Макарии, как ни странно, никто не заметил. Сторонницы Концепции явно не принимали ее всерьез. Поймали дочь Персефоны — хорошо, не поймали — тоже ничего страшного. А зря. Макарию не стоило недооценивать даже саму по себе, а уж экипированную шлемом невидимости — тем более.
Нет, Персефона, конечно, слегка волновалась. Сначала она пыталась успокоить себя мыслями о том, что дочь, наверно, не будет лезть в самую гущу событий… да как бы не так! Именно этим Макария и займется, как только поймет, что она, Персефона, свободна и рвется в бой. И ладно если не сразу — окажись она на месте дочери, то первым делом провела бы разведку в логове Афродиты, попыталась бы сорвать ее ритуал, и лишь после этого побежала бы спасать мать.
Странно, но мысли о том, что Макария наверняка уже крутится где-то поблизости, помогли Персефоне перестать беспокоиться. В конце концов, если есть вещи, которые действительно невозможно изменить, то характер Макарии — в их числе. Так что незачем и пытаться, а то не заметишь, как превратишься в Деметру.
Стоило Персефоне подумать о Деметре, и она снова расстроилась. Ну как она может быть такой… сдвинутой? Царица покачала головой и ускорила шаг, с упорством, достойным лучшего применения, осматривая каждый чуланчик, каморку, и, уж тем более, каждые пустующие покои — не важно, чьи. Вот эти явно Диониса, только хозяином там не пахнет, а эти — Гефеста, и тоже пустые, ну, а тут живет Артемида… ну, как, живет — останавливается, когда появляется на Олимпе, а там, впереди — роскошные двери, ведущие в супружескую обитель Зевса и Геры. Вот там-то, наверно, и держат…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Задумавшись, царица едва не проскочила чуланчик возле поворота. Осторожно приоткрыла дверь, как делала раз пятнадцать до этого, вгляделась в полумрак… и резко распахнула, уже не думая о конспирации.
Потому, что там, на полу, неподвижно, лицом вниз, лежало чье-то обмякшее тело.
Персефона медленно перешагнула порог, прищурилась, всматриваясь сквозь полумрак. Силуэт лежащего скрадывало длинное одеяние, оно сползло на голову и руки — по ткани там расползлось пятно ихора — но оставляло открытым босые ноги в варварских штанах.
И Персефоне вдруг стало плохо, невыносимо плохо и больно. Она медленно опустилась на колени, закрыла лицом руками, судорожно вздохнула. Слез не было, совсем — в глаза и горло словно насыпали песка.
— Как… — прошептала она даже не лежащему Аиду, а скорее себе. — Ну, как…
Она протянула руку, вцепилась в край штанов, не осмеливаясь касаться чужой кожи.
Она знала, что должна плакать, что может плакать, и тогда станет легче — но не могла. Не получалось — получилось лишь давиться почему-то обжигающим воздухом…
Шагов сзади она не слышала, лишь изумленный возглас, неловкое прикосновение чьих-то пальцев к плечу, и тихий, полный раскаяния, голос:
— Ох, прости… я не знал… не подумал, что он может быть тебе еще дорог …
Персефона вздрогнула, обернулась, не веря своим ушам. Это и был Аид — склонившийся над ней, шатающийся от усталости, в драных и испачканных ихором одеждах, со спутанными волосами и серым, осунувшимся лицом. Когда она обернулась, он отпустил ее плечо и отступил на шаг назад; в черных глазах плескалось беспокойство пополам с острым, почти болезненным сожалением.
Словно для него была невыносимой сама мысль о том, что он мог причинить ей боль.
— Так, минуточку, — ледяным голосом сказала Персефона.
Она сдернула с лежащего тела хламис и застыла — на полу вытянулся бесчувственный Арес с испачканным ихором лицом, обнаженным торсом и почему-то в штанах.
— Да что ж это такое!.. — завопила царица. — Да …! Ананке в …! …! еще этого я не оплакивала!..
Она резко развернулась, едва удерживаясь от желания пнуть лежащего сверху, но тут Аид тихо-тихо засмеялся, положил руки ей на плечи и привлек к себе, обнял, коснулся губами ее виска.
Стало спокойно. Невидимый песок перестал царапать глаза, и Персефона поняла, что теперь-то может заплакать, но не от боли — от облегчения. Но незачем, незачем совершенно, если можно обнять, положить голову на грудь и прикрыть глаза, наслаждаясь его прикосновениями.
— Ну что же ты, — сказал ее царь, ласково перебирая волосы, легко касаясь ее щеки. — Ну что же ты, моя хорошая…
На большее у него не хватило слов, и он поцеловал ее. Это было яснее всех слов и серьезней всех клятв, и Персефона ответила, целуя его так, как не целовала никого и никогда, как даже не хотела целовать, потому, что раньше все было совсем не так, как сейчас.
Потому, что она и не знала, как это — по-настоящему, и забывать обо всем, и отдавать себя…
Они с царем отстранились друг от друга, когда услышали шаги и чьи-то оживленные голоса. Персефона, в принципе, была морально готова к тому, что это либо Афродита, либо Деметра, но нет — это оказались свои. Впрочем, роль вечно недовольной матери почему-то решила взять на себя Артемида — когда Аид, уже отпуская, скользнул пальцами по ее спине, и Персефона отстранилась, лицо богини-охотницы явственно помрачнело. Видимо, у нее не укладывалось в голове, как можно добровольно целовать одного мужика спустя всего полдня после того, как тебя изнасиловал другой.
