Читаем без скачивания Роскошь нечеловеческого общения - Андрей Белозеров

Бекетов все это отлично знал и всю жизнь играл по правилам Системы.

Первое дело — удовлетворить нужды тех, кто находится чуть выше или даже наравне с тобой. И весь фокус в том, что эти нужды необходимо предугадывать, никто ведь не придет к тебе и не скажет — мне, мол, нужна новая квартира. Сам должен понимать, что к чему, что кому и сколько, и соответственно вести себя, строить свою деятельность сообразно ситуации.

И все — никаких взяток, никаких конвертов.

Впрочем, конверты были, как же без конвертов. Но разве это взятки? Это что-то вроде официальной государственной зарплаты — смешно ведь существовать на оклад в сто пятьдесят советских рублей, даже если в буфете можно купить твердокопченую колбасу и икру, не говоря уже о молочных сосисках, индийском чае, бананах раз в неделю, мандаринах и — к Новому году — ананасах.

Конверты, конечно, были. Только при чем здесь взятки? То были обычные подарки — от друзей, от товарищей, от сослуживцев, от коллектива. На день рождения, на годовщину свадьбы, на Новый год, на 23 февраля, на 7 ноября… Кто может за это наказать? Подарок — он подарок и есть. А то, что размер суммы, вложенной в конверт, был привязан к размеру и сложности оказанной Гавриилом Семеновичем услуги, так это вообще никого не должно волновать. Потому как об этой услуге знали всего два-три надежных товарища, и только.

Гавриил Семенович искренне считал такую схему работы полезной для государства. Поощрялись преданные кадры, сомнительные, ненадежные оказывались в хвосте Очереди, вот она — истинная справедливость. Да и представители так называемого «простого народа» не оставались в накладе. Гавриил Семенович помог очень многим — и в смысле обмена, и в смысле получения причитающейся по закону отдельной жилплощади. Он знал, что некий процент неподконтрольного ему распределения обязательно должен быть, нельзя все забирать себе — это было следствие все того же главного жизненного принципа. Не борзей, не жадничай — и все будет тихо и спокойно, а главное, тебя всегда прикроют, всегда помогут вышестоящие товарищи, которые тебя знают и ценят, которые считают, что ты на своем месте и которые уверены, что без тебя им будет жить гораздо сложнее, чем с тобой. Даже если время от времени ты и допускаешь ошибки.

Перестройка…

Гавриил Семенович сразу понял, что добром это не кончится. Он очень быстро распознал главную опасность. Она таилась не в идиотских, наглых и бесстыдных газетных статьях, не в демагогах, болтающих на митингах и расхаживающих по зданию горкома в старых свитерах и джинсах, не в этих пустомелях, отрастивших неопрятные бороденки и критикующих всех и вся. Бог с ними. Видел он, Бекетов, за свою долгую жизнь разных людей. Эти демократические балбесы не представляли собой серьезной угрозы.

Основная опасность, настоящая мина, подведенная под основание партийно-хозяйственной пирамиды, заключалась в том, что люди переставали делиться. Каждый начинал работать исключительно на себя, а забота о благе ближнего теперь определялась лишь степенью соответствия этого ближнего собственным шкурным интересам.

Раньше Бекетов лишь презрительно усмехался, когда к нему на прием прорывался кто-нибудь из так называемых «цеховиков» — причем прорваться он мог лишь в том случае, если принадлежал к числу «аккуратных», поддерживающих контакты с руководством и не зарывающихся, не конфликтующих с всесильным ОБХСС. В любом случае для Гавриила Семеновича этот стяжатель был мелкой сошкой. А он, Бекетов, был для подпольного миллионера если не царем и богом, то кем-то вроде министра и архангела одновременно. Теперь же ситуация вывернулась наизнанку.

Люди без прошлого, без заслуг, без хорошей, крепкой биографии вдруг полезли наверх, распихивая локтями партийных товарищей, еще вчера казавшихся железными и неколебимыми. Многие товарищи, конечно, удержались в своих креслах — не так просто в одночасье развалить то, что строилось десятилетиями и было сцементировано страхом, кровью и трудом сотен миллионов простых людей, — но потесниться все-таки пришлось.

И самое страшное, что партийные кадры, сплоченные, профессиональные, в мгновение ока приняли новые правила и стали играть в этот доморощенный капитализм с азартом, поистине достойным лучшего применения.

Каждый в отдельности вроде бы стал жить лучше, каждый, кто пошел в этот проклятый бизнес, очень быстро обогатился, так обогатился, что по сравнению с нынешними доходами все прежние казались жалкими копейками, но при этом кажущемся благополучии отдельных бойцов чиновничьей армии. Система начала шататься.

Чем больше богатели и укреплялись на своих позициях чиновники, тем слабее становилась Система.

«Как же они этого не видят? — кричал Бекетов. Про себя, конечно, кричал. Не хватало еще прилюдной истерики. — Как же не понимают, что если жить по принципу «после нас — хоть потоп», то этот самый потоп непременно хлынет! А может случиться так, что потопов будет много. Для каждого — свой отдельный маленький потопик. Маленький, но такой, что одного незащищенного, оставшегося вне системы чиновника поглотит с легкостью…»

К ужасу Бекетова, горбачевская перестройка была только началом.

Гавриил Семенович терпел все, терпел даже этого Греча, пролезшего в народные депутаты, в мэры, умудрившегося во время путча околдовать все руководство штаба военного округа, завоевавшего огромную популярность и считавшегося уже политиком мирового масштаба.

Гавриил Семенович знал, что, пока цела Система, грош цена этой популярности. В одну минуту, конечно, смести всех этих говорунов не удастся, особенно после бездарной попытки 19 августа, но постепенно их вполне можно нейтрализовать, дискредитировать — по этой части у Системы такой богатый опыт, какого, наверное, в мире нет ни у кого — ни у отдельных политиков, ни у целых государств.

Однако ситуация ухудшалась. И Система, которая должна была обеспечить Гавриилу Семеновичу спокойную жизнь, как ему казалось, до глубокой старости, менялась самым непредсказуемым образом.

Сначала он думал, что она просто разваливается под натиском дикого, пещерного капитализма, в который погрузилась страна. Но потом Гавриил Семенович с искренним ужасом увидел, что Система цела, все ключевые фигуры остались на своих местах, но все вывернулось наизнанку, и люди, которых он знал не один десяток лет, словно оборотни из детских сказок, грянувшись оземь, вдруг превратились в совершенно непонятных, агрессивных и жутких монстров, живущих по каким-то своим, неведомым Бекетову, законам.

Никто не заглядывал хотя бы на полгода вперед, никого не волновало, что может случиться завтра — а в России, как справедливо считал Бекетов, может случиться все что угодно. Каждый тянул на себя, тащили все, что попадалось под руку, в мэрии, где теперь было новое место работы Бекетова, появлялись какие-то странные фигуры совершенно бандитской наружности, персонажи, с которыми прежде ни он, ни его коллеги ни за что не стали бы иметь дела, а нынче — с ними едва не раскланивались.

Бекетов продолжал заниматься жилищными вопросами, правда, теперь правила были совсем другими. Купля-продажа, приватизация, расселение коммуналок — от всего этого голова могла пойти кругом. Не от самих процедур — для профессионала это не вопрос, но от возможностей, открывающихся перед чиновниками.

Теперь все — Бекетов мог сказать это с абсолютной уверенностью — все чиновники старой школы (о «новых» он говорить не хотел, на них просто клейма было негде ставить) были повязаны прямым криминалом. Повязаны теми самыми взятками, которые прежде маскировались столь изящно, что никакая проверка, никакой ОБХСС, никакая милиция не в силах были даже вообразить, будто чиновника можно взять с поличным на получении «левых» денег. Сейчас же деньги (да не просто деньги, а суммы, по меркам Бекетова, совершенно фантастические и все больше в долларах) свободно передавались из рук в руки, а чиновники, следуя негласно утвержденному и постоянно корректируемому прейскуранту, просто сообщали клиенту, сколько он должен положить на стол, чтобы его вопрос был решен положительно и (за дополнительную плату) в кратчайшие сроки.

Взяточничество стало нормой жизни и никого уже не пугало. Эта новая система взаимоотношений включала в себя как необходимое звено и представителей правоохранительных органов, и над тем, что прежде было солидной и твердой, непоколебимой Системой, засияло странно-горделивое слово «коррупция».

Конечно же: скажешь «взяточник» — и сразу на ум приходит что-то мерзкое, мелкое, потливо-боязливо-стыдливое. «Коррупционер» — совсем иное. «Коррупционер» звучит солидно и гордо. Современно, во всяком случае. В духе времени. В духе всех этих «Мерседесов» и «БМВ», в которых теперь носились по Городу чиновники с окладами чуть выше тех, что получают учителя средних школ.