Читаем без скачивания Сильмариллион - Джон Толкин

Потом Ульмо вернулся в море, а Тургон выслал вперед весь свой на­род, почти треть нолдоров, последовавших за Финголфином, и еще большее число синдаров; тайно уходили они отряд за отрядом, прячась под сенью Эред Вэтрина, и незамеченными приходили в Гондолин, и никто не знал, куда они делись. Последним поднялся Тургон, тихо прошел со своим дво­ром сквозь холмы, миновал горные врата – и они захлопнулись за ним.

И после долгие годы никто не проходил там – одни только Хурин и Хуор; и никогда не выступало оттуда воинство Тургона – до Года Скорби и Слез, более трехсот и пятидесяти лет спустя. Но за кругом гор народ Тур­гона рос и процветал, и росло в неутомимых трудах их мастерство, так что Гондолин на Амон Гвареф стал воистину прекрасен и достоин равняться даже с Тирионом Заморским. Высоки и белы были стены его, гладки лест­ницы, величественна, стройна и мощна Башня Владыки. Там, играя, сияли фонтаны, а во дворах Тургона стояли изваяния Дерев древности, исполнен­ные с эльфийским мастерством самим Тургоном; то Дерево, что он сделал из золота, звалось Глингал, другое же, с цветами из серебра – Бельфиль. Но прекраснее всех див Гондолина была Идриль, дочь Тургона, прозванная Среброножка, чьи волосы были, как злато Лаурелина перед приходом Мелькора. Так в блаженстве долго жил Тургон; Нэвраст же опустел и оста­вался пустым до самого разорения Белерианда.

Покуда тайно возводился город Гондолин, Финрод Фелагунд трудился в недрах Наргофронда; сестра же его Галадриэль жила, как было сказано прежде, в царстве Тингола, в Дориафе. Порой Мелиан беседовала с нею о Валиноре и блаженстве прежних дней; но за темный час гибели Древ Галад­риэль не заходила, а всегда умолкала. И вот однажды Мелиан сказал: "Ка­кое-то горе постигло тебя и твоих родичей. Это я понимаю, но все осталь­ное от меня скрыто – ибо ни зреньем, ни мыслью не могу я увидеть то, что произошло или происходит на Западе: тенью накрыты земли Амана, и тень легла на воды морские. Почему ты скрываешь что-то от меня?"

– Потому, что горе это миновало, – отвечала Галадриэль, – и я хочу радоваться здесь, а не тревожить радость воспоминаниями. Ведь, воз­можно, еще много горя ждет впереди, хоть сейчас и сияет надежда.

Тут Мелиан взглянула ей в глаза и молвила так:

– Не верю я, что нолдоры пришли посланцами валаров, как говорилось вначале, хоть и явились они в час нашей нужды. Ибо никогда не поминают они валаров, а их верховные владыки не принесли Тинголу вести ни от Манвэ, ни от Ульмо, ни даже от Ольвэ – королевского брата – и его народа, что ушел за море. За что, о Галадриэль, был высокий народ нолдоров из­гнан из Амана? Или какое-то лихо лежит на сынах Феанора, что они столь надменны и люты? Не близка ли я к правде?

– Близка, – сказала Галадриэль, – разве что мы не были изгнаны, а ушли по своей воле и против воли валаров. А вела нас через великие опас­ности и гнев валаров одна цель: отомстить Морготу и отобрать похищенное им.

И Галадриэль поведала Мелиан о Сильмарилях и убийстве короля Финвэ в Форменосе; но ни словом не обмолвилась она ни о Клятве, ни о Резне, ни о сожжении кораблей в Лосгаре. Мелиан, однако, сказала:

– О многом теперь рассказала ты мне – и все же я прозреваю большее. Ты опустила завесу на долгий путь из Тириона, но видится мне там зло, о котором Тингол ради безопасности своей должен знать.

– Возможно, – вздохнула Галадриэль. – Но не от меня.

И Мелиан более не говорила с ней об этом, но открыла Тинголу все, что узнала о Сильмарилях.

– Великое это дело, – скзала она, – поистине, более великое, нежели мнится самим нолдорам. Ибо Свет Амана и судьба Арды заключены ныне в этих творениях Феанора; и предрекаю я – никакими усилиями эльдаров не обресть их вновь, и прежде чем их вырвут у Моргота, мир будет разрушен в грядущих битвах. Узнай же: они сгубили Феанора, полагаю, еще много дру­гих, но первой из смертей, что принесли они и еще принесут, была смерть Финвэ, твоего друга. Моргот убил его пред тем, как бежать из Амана.

Долго молчал Тингол, исполнен прозрений и скорби, но, наконец, промолвил:

– Ныне ясен мне исход нолдоров с Запада, которому прежде я много дивился. Не на помощь к нам пришли они – это лишь случай – ибо тех, кто остался в Средиземье, валары, до смертельной нужды, предоставили их судьбе. Мстить и возвращать утраченное пришли нолдоры. Но тем более верными союзниками против Моргота будут они, ибо можно отныне не опасаться, что они заключат с ним союз.

Однако Мелиан возразила:

– Истинно, что пришли они за местью – но не только. Остерегайся сы­нов Феанора! Тень гнева валаров лежит на них; они сотворили лихо в Амане и причинили зло своей родне. Рознь меж принцами нолдоров лишь усып­лена.

И ответил Тингол:

– Что мне до того? О Феаноре я лишь слышал – и в рассказах тех он истинно велик. О сынах его слыхал я мало приятного; однако, похоже, они – злейшие враги нашего врага.

– Их мечи и советы могут быть обоюдоострыми, – молвила Мелиан, и больше они не говорили об этом.

Вскоре, однако, поползли шепотки среди синдаров о делах нолдоров до их прихода в Белерианд. Очевидно, откуда исходили они, и лихая правда оказалась раздута и отравлена ложью; но синдары были еще доверчивы и беспечны, и (как можно догадаться) Моргот именно их избрал для своих первых злобных нападок, ибо они еще не знали его. Цирдан же, услыхав эти мрачные рассказы, обеспокоился, ибо был мудр и быстро понял, что, правда они или ложь, но распущены эти слухи по злобе; хотя злобу эту он считал исходящей от принцев нолдоров – от зависти их домов друг к другу. Потому он послал к Тинголу гонца с вестями обо все услышанном.

Случилось так, что в это время сыновья Финарфина вновь гостили у Тингола, так как хотели повидаться с сестрой своей Галадриэлью. И Тин­гол, опечаленный, в гневе сказал Финроду:

– Зло причинил ты мне, родич, скрыв от меня столь важные события. Ибо теперь я узнал о всех лиходейских деяниях нолдоров.

Финрод же отвечал:

– Какое зло причинил я тебе, владыка? И какие лиходейства нолдоров, совершенные в твоих владениях, печалят тебя? Ни твоей родне, ни твоему народу они не чинили зла – и не замышляли его.

– Я дивлюсь тебе, сын Эарвен, – промолвил Тингол. – Ты явился ко двору родича с руками, обагренными кровью родичей твоей матери – и не ищешь оправдания, не просишь прощенья!

Велики были боль и страдание Финрода, но он молчал, ибо не мог за­щититься иначе, кроме как обвинив других принцев нолдоров; этого же он не хотел делать перед Тинголом. Но в душе Ангрода вспыхнуло вновь вос­поминание о злых словах Карантира, и он вскричал:

– Владыка, я не знаю, что за ложь и откуда услыхал ты, но на наших руках нет крови! Невиновными пришли мы, и лишь в глупости можно уп­рекнуть нас – что внимали речам беспощадного Феанора и потеряли от них разум, как от вина. Мы не творили зла по пути, но сами много страдали и простили эти страдания. За это названы мы твоими наушниками и предате­лями нолдоров; неправедно, как ты знаешь, ибо мы из верности молчали перед тобой и тем заслужили твой гнев. Но теперь этих вин не носить нам, и ты узнаешь правду!