модифицировать и укреплять органические функции тела. Протезы – тоже своего рода вторая натура, только неорганическая: они живут благодаря телу, на нем и вместе с ним, превращаясь в организмы, помогающие жить другим (а иногда и буквально двигаться по жизни). Представители социальных наук, от Андре Леруа-Гурана (Leroi-Gourhan 1994) до Маршалла Маклюэна (McLuhan 1994), много говорили о протезах – об их взаимоотношениях как с физическим телом, так и телом коммуникативным. Леруа-Гуран подчеркивал защитную функцию протезов, уделяя особое внимание протезам рук как части тела, приводящей в исполнение сложные человеческие замыслы (Leroi-Gourhan 1994). Маклюэн же, хотя и не говорил о протезах напрямую, в качестве одного из основополагающих аспектов своей теории медиа подчеркивал способность медиатехнологий выступать в качестве продолжения центральной нервной системы. В наше время эти точки зрения – первая основана на представлениях об эволюции, а вторая исходит из природы коммуникации – тесно взаимосвязаны.
В книге «Кант и утконос» (Kant e l’ornitorinco) Умберто Эко высказывает мысль, что следует различать не столько разные виды протезов, сколько выполняемые ими функции (Eco 2000: 317–318). Среди этих функций можно выделить «замещение, расширение, вмешательство и усиление» (Ibid.: 361–362). В частности, под усилением Эко подразумевает способность «делать что-то, о чем наше тело, вероятно, мечтало, но чего ему так и не удавалось добиться» (Ibid.: 362), и эта идея сегодня звучит особенно актуально (Ibid.: 317–318). При таком подходе протезы не сводятся к некоему «дополнению», как предполагает сама этимология слова. За ними открывается мир, где знания, коммуникация, эстетика и этика – перформативные элементы, всегда находящиеся в действии33. Итальянский юрист Стефано Родота приводит два примера, когда «замещение» (термин Эко) не ограничивается чисто функциональным аспектом (Rodotà 2012). Первый относится к делу Писториуса – не к трагическому случаю 2013 года, когда он убил свою девушку, а к решению Спортивного арбитражного суда в Лозанне, допустившего его к участию в Олимпиаде в 2008 году. По замечанию Родоты, это решение свидетельствует о том, что нормальность теперь понимается не только как нечто естественное, но и как то, чего можно достичь искусственным путем (Ibid.: 341). Второй пример – случай Эйми Маллинз, паралимпийской спортсменки, актрисы, модели и активистки, родившейся с недугом, из‑за которого ей пришлось ампутировать обе ноги ниже колена. В 1999 году она участвовала в подиумном показе Александра Маккуина, передвигаясь на вырезанных вручную деревянных протезах. Как пишет Родота, из‑за этих протезов она шла торжественной поступью, которую не смогла бы воспроизвести обычная модель (Ibid.: 342). В обоих случаях мода, эстетика, законы спорта и человеческие права в целом оказались в зоне влияния дискуссии о протезах. Как отметил Томас Мальдонадо в книге «Критика информатики» (Critica de la razon informatica), «сегодня тело, оснащенное протезами, – мощный инструмент, позволяющий ощутить реальность во всех ее проявлениях» (Maldonado 1997: 41).
В том же эссе Мальдонадо определяет и протезы, и бытовые предметы как осязаемые результаты «технэ». Я не думаю, что все предметы можно назвать протезами. Однако я полагаю, что все объекты, которые мы называем механизмами, особенно те, что соприкасаются с человеческим телом и наделены функциями и чертами, которые Мальдонадо называет моторными, сенсорными и перцептивными, интеллектуальными или, наконец, синкретическими, подпадают под классификацию, в которой первые три категории сливаются. Я говорю о машинах современной эпохи, когда общее социальное знание превратилось в непосредственную производительную силу, а значит, как отмечает Росси-Ланди, «функционирование машины предстает как нечто псевдоестественное, порожденное обществом» (Rossi-Landi 1992: 209). Информационные структуры, цифровые технологии и интернет выступают как глобальные, вездесущие, сложно устроенные протезы. Они основаны на знаковых системах в плане как запрограммированности, так и способности усиливать эффект знаков, сенсорной реальности и человеческой телесности. Так что машины и протезы – часть псевдонатуры, или второй натуры, в том смысле, какой я уже обозначила. Машины нашего времени – это информационные машины, синкретичные протезы. Поэтому они не просто результат социального знания – они его формируют.
Например, нам кажется естественным подменять коллективной памятью и нашей объективной способностью к научному познанию индивидуальную память, порой изменяющую нам, например когда мы забываем дату исторического события или имя известного человека. Необязательно вспоминать тревожные образы киборгов 1980‑х годов – речь о гораздо более распространенной сегодня проблеме. Я имею в виду, скажем, задачи, выполняемые нашими бегущими по сенсорному дисплею пальцами, или скорость, с какой подростки набирают текст в WhatsApp. Также я имею в виду ревматический артрит или опасность, возникающую, когда человек, переходя улицу, смотрит в экран телефона.
Носимые устройства, включая смартфоны, одежда из высокотехнологичных материалов, часы Apple, синкретичные протезы – часть системы моды. Технологии переплетаются с концепцией устойчивого развития – возьмем, например, сумки и рюкзаки, снабженные фотовольтаическими панелями для подзарядки телефона или MP3-плейера, когда они находятся внутри, или чехол для ноутбука, заряжающий лежащий в нем компьютер с помощью солнечной энергии. При работе с тканью используют еще более сложные нанотехнологии, как, скажем, при производстве высокотехнологичной одежды, поддерживающей стабильную температуру тела или вырабатывающей тепло, защищающей от электромагнитного излучения, позволяющей определить геолокацию владельца либо отслеживающей пульс или давление.
Протезы выполняют исключительно функцию замещения, но вместе с тем иногда синкретичны. Мода, искусство и визуальная культура превратили их в эстетические объекты в полном смысле этого слова. Модными объектами я бы назвала, например, протезы Эйми Маллинз, у которой их двенадцать пар, или Писториуса, протезы Nike и Adidas, позиционируемые как предназначенные именно для занятий спортом, но также протезы, появившиеся еще в начале 1990‑х годов: эргономичные, изготовленные из новых материалов, с применением информационных и конструкторских технологий; некоторые из них снабжены датчиками, подключенными к нервной системе. Такие протезы не просто заменяют части тела и улучшают двигательные способности; они, насколько это возможно, привлекательны, уникальны и подобны ювелирным изделиям, а в некоторых случаях – одежде от-кутюр. Бывают протезы, идеально мимикрирующие под цвет кожи, но бывают и другие, где акцент намеренно сделан на искусственности, – такие протезы притягивают взгляд, побуждая смотреть на них, не отводя глаза из жалости и лицемерия. Таким образом, технологии и эстетика становятся второй натурой, позволяющей телу развить свои способности настолько, чтобы даже превзойти обычного человека (опять же вспомним Писториуса).
Многих такие образы заставят вспомнить сформулированное Беньямином известное определение моды как «сексуальной привлекательности неорганического» (Benjamin 2002: 97). Это определение, несомненно, двойственно: оно наводит на мысль о безжизненном очаровании модного тела, покрытого неорганическими объектами, в том числе модными товарами, – и вместе с тем о сексуальной привлекательности самих товаров, обретающих живую силу, как если бы они были одушевленными и органическими элементами, вне зависимости от тела,
