Читаем без скачивания Изгнанник из Спарты - Фрэнк Йерби

Аристон сражался над трупом отчима, словно раненый лев. Остальные спартанцы тоже не допускали мысли о сдаче в плен. Но через некоторое время эту мысль пришлось допустить. Хитроумный Клеон понимал, что живые спартанские пленники горазда ценнее мертвецов. Во-первых, их можно провести в цепях по улицам Афин, чтобы нанести презренному Никию удар, от которого он никогда в жизни не оправится. Во-вторых, за пленников можно потребовать выкуп золотом. Это выгодно и с точки зрения наживы, и как предупреждение против дальнейших посягательств Лакони-ки на Афины. Если спартанцы будут знать, что их благородные сыновья могут повиснуть вниз головой, с выпущенными кишками, на афинских стенах, они хорошенько подумают, прежде чем идти в атаку.

Поэтому афинский трубач неожиданно подал сигнал к отступлению, и победоносные афинские гоплиты отошли, оставив в полном недоумении оглушенных, измотанных, истекающих кровью, полумертвых врагов. Но через мгновение из афинских рядов вышел глашатай, который объявил, что спартанцам будет сохранена жизнь и обеспечено хорошее обращение, если они проявят мудрость и сложат оружие.

Лакедемоняне переглянулись. Они были, конечно, спартанцами, но и людьми тоже. Причем в основном молодыми, еще полными сил и горячего, страстного желания жить. Поэтому они побросали свои щиты и подняли руки.

Все, кроме одного - Аристона, сына Тала, который от горя и боли вдруг стал настоящим спартанцем. Единствен

ный из всех, он прикрылся щитом, взмахнул мечом и пошел на афинян.

Враги смотрели на него с восторгом и сожалением. В следующее мгновение они должны были его убить, но поступок юноши был великолепен, афиняне это признавали. Но затем они увидели другого спартанца, он шел вслед за первым. Только этот спартанец бросил свой шлем, щит, копье и меч. Не отягощаемый ничем, кроме матерчатых доспехов и наколенников, он быстро догонял тяжеловооруженного юношу. Примерно на полпути они сравнялись. Афиняне увидели, как второй лакедемонянин вытянул руку и дотронулся до шлема, защищавшего голову юноши. Сильный рывок - и шлем оказался у него в руках.

Аристон ощутил, как прохладный, ласковый ветерок вдруг освежил его мокрые от пота, темно-золотистые волосы. Он остановился и обернулся. Сзади стоял Орхомен. Он ухмылялся и держал шлем в руках.

- Прекрасный дуралей, мой обожаемый враг, - промурлыкал Орхомен. - Я дарую тебе жизнь!

И с размаху огрел Аристона по голове тяжелым бронзовым шлемом.

Глава X

Оттуда, где он стоял, изо всех сил натягивая цепи, которыми его приковали к переборке, - он надеялся, что эта боль заглушит другую, разрывавшую душу, - Аристон мог смотреть вдаль. Ему вдвойне повезло. Во-первых, Клеон, сознавая всю ценность пленников, приказал поместить их на баке, а не в трюме, где несчастные видели бы лишь ноги гребцов, сидевших на скамьях над ними. А во-вторых, благодаря своей красоте и тому восхищению, которое вызвал у врагов его последний самоубийственный поступок, Аристона поместили в самом удобном месте, где он мог не только смотреть по сторонам, но и дышать свежим воздухом, пропитанным морской солью.

Так что теперь Аристон висел на цепях, раскачиваясь вместе со скрипящей посудиной, и глядел, как весла мчат ее по морю. Зрелище было завораживающим: длинные весла вгрызались в синюю воду, потом взлетали вверх, ослепительно сияли, сверкали серебром, проносились плашмя, уходили вперед, опускались и снова вгрызались в воду. Три ряда гребцов махали длинными широколопастными веслами очень слаженно, в унисон. И неспроста, ведь афиняне доверяли весла лишь свободным гражданам, а не рабам. Поэтому гребцы относились к своему делу с гордостью, и изящество,

проворство афинских судов резко контрастировало с неуклюжестью спартанских кораблей.

"Так, значит, - подумал Аристон, - гордость - это самое главное свойство человеческой натуры?"

Над головой юноши, чуть позади, трепетал надутый, словно бурдюк с вином, треугольный парус. Ветер дул почти прямо в корму. Даже в этом боги, в которых он уже не верил, покровительствовали афинянам. Крутой нос триремы, пропарывавший темную воду, оставлял перья белоснежной пены. Идя на такой скорости, они уже завтра на закате увидят порт Пирей. А дальше что?

Этот вопрос неотступно преследовал каждого пленника, прикованного к палубе афинского военного корабля, пока не продолбил им голову, словно молот келеуста, весельного мастера. Спартанские пленники начали проявлять черты характера, за которые их ненавидели по всей Элладе. Дома спартанцы вели себя скромно, с достоинством, даже благородно. Это восхищало заезжих гостей, считавших сынов Спарты какими-то особыми людьми. Однако едва спартанец оказывался вырванным из привычной обстановки, эти качества исчезали словно по волшебству, и он вмиг становился жадным, противным хамом, для которого нет ничего святого.

И хотя среди двухсот девяноста двух пленников был только сто двадцать один спартанец, а остальные илоты, которых заставляли служить оруженосцами и помогать хозяевам в бою, а также несколько легковооруженных периэ-ков, не успевших удрать с поля боя, спартанцев казалось вдвое больше: так громко они стенали. Теперь, отдохнув, отъевшись и предаваясь вынужденному безделью, а стало быть, имея время подумать, они начали постепенно осознавать всю глубину своего позора. И, как часто бывает с людьми, которым понятно, что их поведение отнюдь не безупречно, они начали искать оправдания и вспоминали войну во всех подробностях, пытаясь найти причины - внешние, конечно, не имевшие отношения к их драгоценному "я", - своего поражения.

- Надо было оставить собак-илотов на кораблях и взять побольше людей! прорычал один из пентекостов. - Будь у нас побольше воинов, мы бы с честью...

Однако существуют два места на земле, где люди абсолютно равны. Это могила и плен.

- С честью? - вдруг расхохотался илот, прекрасно зная, что его хозяин тоже прикован к переборке"и не сможет заткнуть ему рот. - Разве у спартанцев есть честь, господа мои? Орест, первый из ваших царей, убил собственную мать за то, что она наставила рога своему мужу Агамемнону, а потом и вовсе его прикончила. А вы проиграли битву, потому что среди вас есть фармакос...

- Ах ты, собака! - взревел пентекост. - Да я тебя...

- Ничего ты мне не сделаешь, ты тоже в кандалах! - сказал илот. - Но коли уж вам так нужно объяснение вашей злой судьбы, то вот оно! Видите вон того хорошенького маленького педераста? Миленького развратничка, которого любовник огрел по башке, чтобы спасти ему жизнь? Он тоже вел себя с честью, да? И даже пытался в конце напасть на афинян. О, мои господа! Спартанская честь! Спартанская храбрость! Вот вам пример. Он ведь смел, как лев, не так ли?

Теперь все спартанцы глядели на Аристона.

- На что ты намекаешь, собака? - спросил пентекост.

- Я был с ним на триреме великого Бразида. И знаю, что команда взбунтовалась, когда он ступал на борт корабля. Ведь он стал затычкой тому самому отверстию, из которого когда-то вылез на свет...

- Заткнись, собака! - вскричал Орхомен.

- Ха! - усмехнулся илот. - Любовничек! Ах ты, благородный развратник! Скажи, педераст, как ты до этого докатился? У нас мужчины обычно ложатся с женщинами. А тебе не важно! спереди или сзади - все едино, о благородный поклонник самого низкого из пороков! Но только не говорите мне о чести, господа мои! Ведь вы любите мальчиков, а ваш единственный герой, не опозорившийся на Сфактерии, осужден за инцест... какое милое, благозвучное слово... а значит лишь то, что его застукали, когда он брю-хатил собственную мать... За что и был осужден судом эфоров!

- Он лжет! - хрипло выкрикнул Орхомен, но его голос сорвался.

- Златокудрый юноша, по которому, наверняка, сохли все наши любители мальчиков, ты знал когда-нибудь женщину? - спросил один из спартанцев, стоявших неподалеку от Аристона.

- Да, - кивнул Аристон.

- А... обвиняли ли тебя в суде эфоров? Говори, юноша. Мне нравится твое лицо. Только скажи, что этот грязный клеветник, этот пес лжет, и он не доедет живым до Афин, обещаю тебе. Ты действительно обвинялся в столь кощунственном преступлении.

- Да, - сказал Аристон.

- Но он невиновен! - вставил Орхомен. - Клянусь...

- Спросите его, что постановил суд, - сказал илот.

Так что у спартанцев наконец нашлось оправдание. Боги хотели их поражения, ибо в спартанские ряды затесался фармакос, козел отпущения. Тот, кто приносит несчастье. Существовал только один способ снять с себя проклятие богов: фармакос должен умереть.

"А я - помогите мне Зевс, Аид и Геката! - должен предотвратить это, думал Орхомен. - Предотвратить любой ценой. Но почему? Потому что в словах грязного раба, в том, что он растрезвонил на весь свет, была доля правды? Да. И поэтому тоже. Отчасти. В значительной степени мерзавец правильно подметил. Но он понял не все. Никакие слова не могут полностью, целиком, всеобъемлюще выразить смысл понятий. Даже слово любовь. Итак, я люблю его. И при том ненавижу, хотя разве это не две стороны одной медали? В данном случае ненависть - более достойное чувство. Из-за этого хорошенького безмозглого поросенка я уже лишился блестящего будущего, пережил страшные несчастья. За это он должен жить и мучиться. Мертвые не чувствуют боли, ясно вам, болваны? Вот в чем причина! Существует двадцать тысяч разных причин, по которым - Аид забери его! - я не хочу, чтобы Аристон умирал. Потому что я люблю его, потому что ненавижу. И еще по многим другим причинам, которых я даже сам не знаю.