– Именно, – вздохнул Эрлингмарк. – Ладно индейцы, их мало, и участь их предрешена. А азиаты? Их все больше и больше…
Но тут в душе профессора пробудилась осторожность. Бросив опасливый взгляд на молодого коллегу, он резко оборвал фразу.
– По-моему, уже стемнело. – Рышард сделал вид, что не заметил неловкости собеседника. – Пожалуй, пора по домам?
Он зевнул. Давала о себе знать усталость после дня напряженной работы.
– Пора, – кивнул Эрлингмарк. Около столика, точно джинн, выскочивший из бутылки (учитывая специфику заведения, явно из пивной), возник официант.
– Всего хорошего, – сказал Рышард, когда коллеги вышли на улицу. – Интересно было поболтать!
– Мне тоже.
Они обменялись рукопожатиями. Виктор повернулся и зашагал в сторону университета, спиной ощущая внимательный и подозрительный взгляд Эрлингмарка.
17 августа 2219 года летоисчисления Федерации
Земля, Сан-Антонио
Профессор Фонти обитал в особнячке старого колониального стиля неподалеку от университета. Приглашение сюда Рышард получил вчера, когда неожиданно встретил профессора в департаменте.
– … Добрый день, коллега, – сказал тот. – Как ваше исследование?
– Копаю, – доброжелательно улыбнувшись, ответил Рышард. – Пока вожусь со статистической информацией городского управления занятости и налогового управления. А вы же знаете, какой бардак у них в отчетности!
– Увы, мне это известно, – покачал головой Фонти. – Когда-то люди думали, что переход к электронному документообороту уничтожит хаос в делопроизводстве. Увы, они жестоко заблуждались! Причина беспорядка – в голове, а не в документах! Впрочем, я отвлекся. Заходите ко мне завтра. Расскажете о результатах.
– С удовольствием, – ответил тогда Рышард и вот теперь выполнял обещание…
Дверь распахнулась еще до того, как Крачковский успел коснуться звонка. Тут явно использовалась видеосистема, контролирующая пространство перед домом.
– Входите, – сказал Фонти, делая радушный жест. – Вот сюда, за мной…
Рышард вслед за хозяином прошел через большую гостиную, удивительно скупо обставленную, и оказался во внутреннем дворике. Густо растущие деревья создавали приятную тень, в которой разместился небольшой столик. В успокаивающее шуршание листьев вплеталось журчание крошечного фонтанчика.
– Чаю? – предложил Фонти. – Или чего покрепче?
– Лучше чаю, – чуть смущенно ответил Рышард. – Для алкоголя еще рано!
– Ох уж эта славянская привычка: если уж пить, то напиваться до умопомрачения! – усмехнулся Фонти, берясь за изящный чайничек из голубоватого фарфора (извивающиеся драконы, которые покрывали его выпуклые бока, пучили синие глаза, точно их мучила отрыжка). – Здесь, на американском континенте, пьют по-другому!
– Увы, социокультурные отличия в этой области сохраняются, – улыбнулся Рышард, с благодарным кивком принимая чашку.
– Пейте, – махнул рукой Фонти. – А я пока посмотрю ваши материалы!
Чай оказался зеленым. Пока Рышард смаковал его, профессор вставил принесенную гостем кассету в мобибук и теперь не отрывал глаз от виртэка.
– Неплохо, – пробормотал он, когда чайная чашка с легким стуком приземлилась на блюдце. – Весьма перспективно. К статистическим данным вы надеетесь добавить интервью?
– Да, и опросы по небольшим выборкам в каждой из целевых групп, – кивнул Рышард.
– Ладно, – проговорил Фонти, когда беседа на научную тему была закончена. – Я вижу, что вы на верном пути! Не желаете посмотреть мою коллекцию живописи? У меня неплохое собрание квазиреалистов.
– С удовольствием, – ответил Рышард.
Они миновали ту же гостиную и вступили в длинный коридор, тянущийся, судя по всему, вокруг всего внутреннего дворика. Лучи солнца с трудом протискивались сюда сквозь жалюзи, и освещение выходило чуть приглушенным.
– Вот «Жизнь» Тактарова… – хозяин представил первое полотно. На нем переливался всеми оттенками зеленого пейзаж, напомнивший Виктору (даже не ему, а Хуану Васкесу) джунгли Альвхейма. Сплошные заросли без единой прорехи. – Вот Ван Хегелен, его триптих «Победа разума».
Если честно, то картина знаменитого уроженца Амстердама показалась Рышарду бессмысленным скоплением разноцветных пятен. Но признаваться в этом было как-то неловко, поэтому Крачковский ограничился тем, что пробурчал нечто невразумительное.
Они переходили от полотна к полотну. Все картины были выполнены в яркой, кричащей манере квазиреалистов, завоевавшей признание в последние годы двадцать второго века.
– А вот это – жемчужина моей коллекции, – сказал Фонти, подводя гостя к картине, которая завершала ряд. Она была заключена в прозрачную пленку защитного покрытия и выглядела достаточно древней. – Ей больше двухсот пятидесяти лет.
– Ничего себе! – изумился Рышард.
К квазиреализму это полотно не имело никакого отношения. Громадная битва растянулась по всему его пространству, до самого горизонта, где терялась в дымке. На переднем плане бойцы были прорисованы отчетливо, с какой-то болезненной доскональностью. С одной стороны – высокие, могучего сложения воины с длинными прямыми мечами и в сверкающих панцирях, все как на подбор – светловолосые, а с другой – орда смуглых лохматых существ, вооруженных кривыми клинками. Фигуры сражающихся переплетались, образуя своеобразную черно-белую мозаику, и определить, кто кого одолевает, не было возможности…
– Это реликт искусства Третьего рейха. – В голосе профессора отчетливо звучало благоговение. – Ее обнаружили в замке Шаунберг, одном из оккультных центров СС в Австрии. Просто чудо, что она не погибла от рук распоясавшейся солдатни.
– И что же здесь изображено?
– Нацисты считали, что не все разумные существа на Земле являются людьми, часть из них – потомки блуда прародителей со зверьми, обретшие разум животные. Отсюда истинные люди и недочеловеки, вечно бьющиеся между собой. От первых произошла высшая раса – европейцы, от вторых – низшие, азиаты и чернокожие.
– Интересная теория, – проговорил Рышард, не позволив себе и намека на иронию.
– И самая забавное, что она подтверждается. – Черные глаза Фонти не отрывались от лица собеседника. – Посмотрите, кто правит бал в изобразительном искусстве?
И хозяин широким жестом обвел свою коллекцию.
– Тактаров, Ван Хегелен, Мак-Нил, Де Йонг – все это европейцы! – продолжил он, все более распаляясь. – Вот уже почти триста лет, как все обитатели Земли имеют равные возможности для художественного самовыражения, а кто по-прежнему двигает вперед культуру? Белые и только белые! Так и не появилось ни одного выдающегося композитора или писателя среди африканцев или азиатов!
– А Джойсон?
– Ему присудили Нобелевскую премию исключительно из политкорректности, – махнул рукой Фонти, – и точно по той же причине все ходят на концерты Ванг Хо! Это модно, но скрежетание и бурчание, которое он производит, – не музыка!
– Вы не любите негров и азиатов? – осторожно полюбопытствовал Рышард.
– Нет, клянусь чистотой крови! – усмехнулся профессор. – Просто считаю, что каждый народ должен заниматься своим делом!
– Эта идея кажется мне достойной внимания, – сказал Рышард, на мгновение задумавшись над странной клятвой, – хотя и несколько смелой.
– Увы, смелые идеи в наше время не приветствуются, – пожал плечами Фонти. – Приветствуются те, которые укладываются в общепринятые представления. Впрочем, мы заболтались. Пойдемте, я провожу вас.
– Спасибо, было очень интересно, – поблагодарил Рышард, вслед за гостеприимным хозяином шагая к выходу.
– Не за что, заходите еще, – ответил Фонти и распахнул дверь.
Снаружи ждал жаркий техасский вечер.
29 августа 2219 года летоисчисления Федерации
Земля, Сан-Антонио
Сосиски на решетке, размещенной над углями, шипели и истекали жиром, а переворачивал их с помощью лопатки на длинной ручке сам декан Джефферсон. Облаченный в цветастую майку и шорты, он держал в свободной руке пластиковый стакан с пивом и время от времени выкрикивал:
– Кому сосиски? Жареные, вредные, холестериновые, но зато вкусные! Подходи, налетай!
Желающих отведать далеко не диетическое блюдо было немало, как среди преподавателей, так и среди студентов, которые тучей клубились в той части университетского парка, где проводилась традиционная вечеринка в честь начала учебного года.
Рышард, усевшийся прямо на земле под одним из деревьев, с интересом наблюдал за происходящим. Традиция подобных пикников сохранилась на американском континенте еще со времен существования США, и в Европе никогда не было ничего подобного.
