вернуть её. Любой ценой.
Глава 39
Дина
Перчатки натирают кожу до покраснения. Воздух в зале тяжёлый, тягучий. Я бью по груше снова и снова, с какой-то изощренной силой, пока руки не начинают ныть. Каждый удар — как попытка выгнать из себя боль.
Но не получается.
Раньше помогало. Тренировки всегда были моей терапией: лучший способ навести порядок в голове, унять злость, собрать себя по кусочкам.
А теперь всё иначе… Как будто внутри что-то сломалось. От каждого удара не легче, а наоборот… больнее.
В груди горит. Не просто жжёт, а горит, будто кто-то поджёг изнутри. И чем сильнее я стараюсь заглушить это пламя, тем выше оно вспыхивает.
— Дин, с тобой всё хорошо? — спрашивает Михаил Витальевич. Я слышу его, но не оборачиваюсь. Ответ слетает с губ на автомате:
— Всё нормально, — выдыхаю, не прекращая бить.
— Не похоже, — тренер хмурится, отходя от ринга. Рядом мелькает Аня, подруга бросает в мою сторону осторожные взгляды, будто подозревает, что я сейчас взорвусь.
Пусть боится… Лучше так.
Я не злюсь на неё. Наверняка уже она всё знает: фотографии, слухи, весь этот фарс с моим участием, который разошёлся по универу быстрее чумы.
— Да так… один неприятный инцидент. Пустяки, — бурчу, делая ложный шаг и снова ударяю по груше.
Михаил Витальевич поджимает губы.
— Тот парень замешан?
Я замираю на секунду. Конечно, попал в точку.
— Можно и так сказать.
— Тебе он небезразличен, — произносит мягко, спокойно, как бы между делом.
— Что? С чего вы взяли? — отмахиваюсь, но голос звенит.
Сдаю позиции.
— Он тебя обидел, — не спрашивает. Констатирует факт.
— Меня невозможно обидеть, — усмехаюсь, натягивая перчатку сильнее, — А тот, кто это сделает… сами знаете.
Я бью изо всех сил, чувствую, как подступает тошнота. Как будто удар — не в грушу, а в пустоту внутри. Но пустота не исчезает.
Михаил Витальевич тяжело выдыхает.
— Дин, я вижу. Этот парень задел тебя. Если тебе будет нужна помощь… ты знаешь, где меня найти. Не носи всё в себе.
От этих слов во мне что-то дрожит. Так просто, но так по-человечески.
— Спасибо, Михаил Витальевич. Но я сама справлюсь.
— Точно?
— Уверена, — коротко киваю.
Хотя, если честно, ни в чем я уже не уверена.
Следующие дни я живу, как в тумане. Часы, сутки… всё теряет значение.
Дом, зал, душ, кровать. И снова. Круг за кругом.
Я не хожу на пары, просто пока не готова видеть его. Не готова слышать смешки за спиной, видеть жалость в глазах тех, кто знает правду.
И Ярохин молчит: ни сообщения, ни звонка. Ничего. Знает ведь, где я живу. Знает всё… Мог бы прийти, объясниться, хотя бы попробовать.
Но нет. Наверное, понял, что если появится, я ему снова двину — в этот раз не в нос, а сильно ниже.
Да и ладно. Пусть идет лесом вместе со своими оправданиями.
На третий день всё же приходится идти в универ, пропускать дальше нельзя, иначе снова рискую остаться на грани отчисления.
Ноги будто свинцовые, каждая ступенька даётся с усилием.
Едва захожу… понимаю, что была права не приходить раньше. Шепот, взгляды, едкие насмешки. Кто-то шепчет моё имя, кто-то — фамилию Ярохина. Не сомневаюсь: обсуждают именно нас.
Всё, как обычно: сначала скандал, потом слухи, потом все устанут это обсуждать и переключат свое внимание на кого-то другого. Главное — дожить до этого самого «все устанут».
Шагаю по аллее, когда вдруг слышу голос позади:
— Дина! Стой!
О нет… Этот голос принадлежит Вовчику.
Разворачиваться не хочется, говорить с ним тем более... Однако я торможу, через силу натягивая маску равнодушия.
— Привет! — улыбается он так сладко, что аж на зубах сахар скрипит. — Как ты?
— Пойдёт, — коротко отвечаю.
Он почесывает затылок, переминается с ноги на ногу:
— Слушай… та ситуация, ну, некрасивая вышла. Я же предупреждал тебя насчёт него.
О, началось. Морали… Предупреждения. Жалость.
Да ещё и от кого? От парня, который наверняка и сам был не прочь воспользоваться мной.
— Ты мне мораль читать решил? — поднимаю бровь. Вовчик сразу сдаёт назад, заметив моё взвинченное состояние.
— Нет, ну что ты! — машет руками. — Просто хотел сказать… мне плевать на все эти грязные слухи. Ты мне всегда нравилась. И я хочу быть рядом. Поддержать, помочь…
Говорит тихо, чуть смазанно, будто боится снова попасть под мой удар.
Я смотрю на него, и первая мысль — послать его куда подальше вместе со своим пресловутым дружком. Прямо, коротко, чтобы больше никогда не лез.
Но… Дальше время будто замедляется.
Потому что я вижу Ярохина.
Стоит чуть поодаль, возле корпуса, с рюкзаком на плече. Поза расслабленная, спокойная, но глаза… Эти глаза блестят, как перед бурей.
Сердце пропускает удар и с силой бьёт в рёбра. Дышать становится трудно.
Все воспоминания возвращаются, как лавина: его руки, его смех, его голос, как смотрел на меня тогда… и как предал потом.
И вот теперь он здесь. Смотрит на меня, затем переводит взгляд на Вовчика.
В голове щёлкает, и вдруг мне приходит в голову одна идея.
Глупая. По-детски мстительная. Но… больно уж соблазнительная.
— Спасибо. Мне приятно, — кокетливо произношу, делая голос мягче, чем нужно.
Вовчик улыбается, не врубаясь, куда я клоню. А я, почти не веря, что это делаю, касаюсь его плеча ладонью. Легко, как будто между делом, как будто это естественно.
Вижу краем глаза, как вспыхивают глаза Ярохина. Улыбка исчезает с его лица. Он напрягает челюсть, сжимает кулаки.
И знаете… это мгновение стоит всей боли последних дней.
Глава 40
Ярослав
Мне нужно остыть. Вернее… нам обоим это нужно. Но, если честно, я делаю передышку не для себя. Без неё меня ломает, как алкаша в завязке, руки дрожат, мысли скачут, всё внутри сжимается до боли. Но Дине сейчас тоже тяжело, я понимаю это. Ей нужно время, чтобы прийти в себя, разобраться.
Пройдёт немного времени, и мы с ней сможем спокойно поговорить… Наверное.
Я стараюсь отвлечься: спортзал, музыка, вечеринки, всё это привычное фоновое гудение жизни, которое должно заглушать внутренний шторм. Не помогает.
Каждый раз, когда беру телефон, пальцы сами ищут её имя в списке чатов.
Позвонить? Написать хоть что-то?
Нет. Я обещал самому себе, что дам ей пространство. Пусть дышит.
Но без неё… будто воздух прорежен. Хочется выть, если честно.
В универе пусто. Ну, не совсем — коридоры как всегда забиты студентами, толпа шумит, смеётся, спорит, но для меня всё будто в тумане. Я
