расценил как четкий намек, сам того не желая, я одной ногой наступил на политику.
— Понял тебя, — кивнул я.
— Вот и отлично.
После закрытия для посетителей ювелирный дом снова становился обычным. Прошка сопел над верстаком, старшие мастера прибирали свои рабочие места.
Жизнь катилась по накатанной колее.
Мысли крутились вокруг сборов Коленкура, мышьяка и второго, бесследно исчезнувшего яда. Воронцов явно говорил далеко не все. А сама Элен, лежа под строгим надзором, наверняка уже плела новую паутину.
Заказ Жозефины долго лежал на задворках сознания бесформенным комом. О таком, разумеется, не забывают, тем более сроки уже горят. Однако при каждой попытке подступиться к эскизам перед глазами неизменно возникали то Элен, то Коленкур, задвигая ювелирное дело в дальний угол. Дальше тянуть было нельзя. Без полного погружения в работу оставалось только бродить по комнатам в параноидальном ожидании беды. Подобное поведение не приемлемо, пора браться за инструмент.
В очередное утро я направился в мастерскую. В предрассветные часы разум чист от повседневной шелухи.
Я попросил Прошку поставить на большой стол бумагу, нож, линейку, тонкий картон, пяток медных полосок, все лишнее я смахнул на край. На этапе поиска формы чужой инструмент мешает.
Прошка тенью вился поблизости. Умница пацан, успел усвоить разницу между дурным настроением мастера и глубокой задумчивостью.
— Подойди-ка, — позвал я, сверля взглядом чистый лист.
Ученик вырос рядом.
— Наша задача — создать вещь с секретом. Слева человек видит одно лицо, справа — совершенно иное. При взгляде же в лоб перед ним предстает сплошная бессмыслица.
Прошка озадаченно насупился и подался вперед.
— И как же такое сотворить?
— Следи за руками.
Взяв полоску плотной бумаги, я поставил ее на ребро. Рядом пристроил вторую под легким наклоном, затем третью. Образовалась мелкая ломаная грядка, напоминающая тесно сдвинутые ширмы.
— Замечаешь что-то?
— Замечаю. Правда, пока ничегошеньки не понимаю.
— Смотри дальше.
Быстро мазнув ручкой по левым граням ребер одним узором, я нанес совершенно другие штрихи на правые. Затем развернул конструкцию к ученику.
— Теперь оценивай отсюда.
Он послушно склонился над столом.
— Ага… тут будто одна сплошная линия.
— Меняем угол.
Я повернул конструкцию.
— Ого! — восторженно выдохнул пацан. — Совсем другая линия.
— В этом и кроется весь фокус. Только вместо простых линий мы спрячем туда портреты. Причем сразу два.
Придвинув новый лист, я принялся набрасывать фактуру самой поверхности. Требовалась вещь объемная, уютно лежащая в ладони. Эдакий предмет для личного пользования.
Бумага быстро покрывалась узкими вертикальными гранями. Линии шли легкой волной, задавая живой ритм струящейся ткани или плотно пригнанных золотых лент. Прямой взгляд встретит красивую бессмыслицу. Стоит чуть довернуть предмет влево, как из золотого хаоса выплывет женский овал, лоб, линия рта. Жозефина. Поворот вправо заставит линии разойтись, собирая знакомый до оскомины жесткий профиль Бонапарта.
Грубый эскиз сменился чистовиком. Третий вариант уже учитывал поведение металла под резцом, блики эмали и коварство света, способного сожрать половину рельефа без правильных теней.
Наблюдавший за процессом Прошка явно начал улавливать суть.
— Колдовство получается, — завороженно пробормотал он.
— Ошибаешься. Обычная оптическая иллюзия. В магию верят лентяи.
— Значит, прямо смотреть не надо?
— Именно. Исключительно золото, узор и путаница. Смысл придется понять правильным ракурсом.
Выдав эту тираду, я осекся.
Идеальное попадание. Заказ требовал создания вещи с характером, отказывающейся выдавать секрет с первой секунды. Она потребует времени, внимания и чертовского терпения. Французская публика обожает моментальный эффект, изящный смысл на поверхности. Здесь же глубина должна раскрываться постепенно.
Отбросив ручку, я зашагал вокруг стола, ритмично постукивая саламандрой по половицам.
С одного края — Жозефина. Память, чувственность, женская половина заказа.
С другого — Наполеон. Титаническая Фигура, подмявшая под себя весь ее мир.
Этим двоим суждено существовать в золоте только поочередно. Один образ неминуемо вытесняет другой, собираясь из его разрушенных линий. Вся суть их изломанной истории пряталась в этой оптической игре, пусть сама заказчица и прочтет ее по-своему.
— Мастер, — тихонько позвал ученик. — Зачем такие сложности? Можно ведь расположить две миниатюры рядышком.
— Смертная тоска.
Пацан смущенно потоптался, однако любопытство пересилило:
— Почему тоска-то?
Глядя на него, ответ я формулировал скорее для самого себя:
— Разместить портреты рядом — удел примитивной решений. Нам требуется загадка без готовых ответов на блюдечке. Иллюзия полного понимания, сменяющаяся новым откровением при легком повороте.
Засопев, Прошка вряд ли по-настоящему понял, зато серьезно кивнул:
— Прямо как с живыми людьми.
Я криво усмехнулся:
— В точку. Как с людьми.
Дальше дело пошло бодрее. Я принялся клеить грани макета в объеме. Первые попытки закономерно отправились в мусорную корзину. Овал лица Жозефины бессовестно плыл, профиль корсиканца выпирал невпопад, анфас выглядел откровенным уродством. Пришлось переделывать заново. И еще раз.
На пятом варианте геометрия наконец-то сошлась.
Сместив конструкцию под лампу, я легонько довернул основание.
Фронтально — мерцающий хаос полос.
Смещение влево рождало из ряби мягкий женский лоб, скулу и губы. По крайней мере так я представлял себе Жозефину. Нужно будет раздобыть ее портрет. Да и С Бонапартом надо бы тоже повозиться.
Поворот вправо стирал прежние черты, обнажая тяжелую челюсть и упрямый подбородок императора.
Фокус сработал даже на бумаге. Представить на его месте золото с эмалью, драгоценными камнями в глазах и грамотными тенями оказалось настолько легко, что губы сами разъехались в довольной ухмылке.
— Готово, — резюмировал я.
Обойдя стол кругом, Прошка изучил макет со всех сторон.
— Батюшки святы… — благоговейно выдохнул он.
— Мотай на ус: добротная вещь обязана сперва озадачить владельца, и только потом доставлять радость.
— Это Жозефине отправим?
— Ей, ей.
— А мужик… Бонапарт, значит?
Подняв на него глаза, я удовлетворенно кивнул. Растет смена.
Специфика заказа требовала стопроцентного портретного сходства. Приблизительные силуэты не годились, особенно в случае с Наполеоном. Лицо императора тиражировалось тысячами в десятках вариаций: от античного профиля до одутловатой физиономии зажиточного лавочника. Требовался канон.
Подвинув чистый лист, я приготовился строчить письмо. Оно вышло сугубо деловым: «Для должного исполнения высочайшего заказа мастер нижайше просит предоставить эталонные изображения их величеств, дабы избежать прискорбных искажений в столь тонкой работе».
Минимум слов, никаких двусмысленностей. Заодно этот рабочий момент служил отличным способом прощупать почву и вежливо напомнить дипломату о моем существовании. Учитывая слухи о спешных сборах посольства и запахе паленого вокруг Коленкура, подобный запрос точно привлечет его внимание.
Запечатав конверт, я протянул его Прошке, который передал послание курьеру.
В
