не было нужды. Дал оценить саму механику иллюзии.
Гость долго крутил предмет в руках, медленно меняя угол к свету, и хранил молчание. Подобная реакция обнадеживала. Умный человек сперва внимательно смотрит, избегая немедленных восторженных придыханий.
— С одной стороны — она, — констатировал он. — С другой — он.
— Верно.
— А фронтально?
— Фронтально — красивая пустота.
Вернув макет, Воронцов резюмировал:
— Весьма подходяще.
Воронцову понравилось. Это хорошо, чуть позднее я сообщу ему о содержании записки. Вот он удивится.
А Коленкур… Этот человек-то далеко не проходной, да дураков возле себя Наполеон не держал. Вроде бы он относился к партии прагматиков, избегающих бессмысленной мясорубки. Это все что я о нем помню.
Срывался ли он с места именно в эти сроки?
Имелись ли подобные сборы в моей версии истории?
Чуял ли он развязку заранее или просто плыл по течению?
В какой момент окончательно похоронил надежду на мирный исход?
Ответов не было.
Ситуация бесила. Опустившись в кресло и постукивая тростью по носку сапога, я разглядывал лежащую на столе вещь. Вывод напрашивался неутешительный: либо моя память дырявее старого сита, либо история тихонько свернула в сторону. Судьбы стран зависят от вовремя уехавших дипломатов, задержавшихся курьеров, недомолвок, доносов и своевременного молчания.
Неужели что-то в истории сдвинулось уже сейчас?
Скверно. В привычной хронологии оставался шанс опереться на память.
Я придвинул заказ Жозефины к себе. Набросал небольшое письмо для нее и запечатал конверт. Финальная проверка механизма: отсек должен открываться только от правильного движения, исключая случайные срабатывания. Я засунул внутрь записку.
Прошка терся поблизости, втайне надеясь высмотреть больше положенного.
— Завтра поедете? — нарушил он тишину.
— Да
— С этой штуковиной?
— Да.
Помолчав, ученик осторожно поинтересовался:
— А он смекнет?
Посмотрев на пацана, я вздохнул:
— Иначе ему незачем носить голову на плечах.
Мальчишка серьезно кивнул. Дети воспринимают сложные вещи проще взрослых, им не мешает дурная привычка считать себя умнее мироздания.
Завтра предстоит встреча с человеком, о котором я помню преступно мало из старой истории, зато начинаю слишком хорошо понимать в нынешней.
В отсеке покоилась записка, которую, я надеюсь, прочтет сам Коленкур, а не Жозефина: «Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».
Глава 14
К Коленкуру я вез готовую вещь, к которой так и не придумал название. Думаю, Жозефина сама придумает.
Глядя в окно кареты, я поглаживал набалдашник трости, пока другая рука то и дело проверяла замок на лежащем на коленях футляре. Глупость, разумеется, будто были сомнения в ее работоспособности. Но пальцам требовалась работа, пока голова просчитывала предстоящий разговор.
Снаружи дом Коленкура выглядел как богатый петербургский особняк. Чистое крыльцо и тщательно подметенные ступени. Ни малейшего намека на суету или чемоданные настроения. Зато внутри предотъездная лихорадка прямо витала в воздухе.
Разумеется, сундуки не перегораживали переднюю, да и челядь не орала друг на друга через лестничные пролеты. У стены пристроился потертый, явно много повидавший дорожный кофр. На боковом столике дожидались своего часа перевязанные лентой бумаги и походная чернильница в кожаном чехле. Это они опись делали?
В одной из комнат дышалось непривычно легко — оттуда уже вынесли мелочи, делающие жилье по-настоящему обжитым. Проводивший меня лакей шагал слишком размашисто для человека, ожидающего рутинного вечера.
Выходит, Воронцов нисколько не преувеличивал, тут действительно чемоданные настроения. Шагая следом за слугой через анфиладу, я мысленно одергивал себя, настраиваясь на рабочий лад, посторонние мысли следовало оставить за порогом.
Коленкур принял меня в кабинете.
Поднялся навстречу и предложил присесть. И вот тут меня слегка перекосило, бесил диссонанс: человек, по локоть перепачканный в чужой грязи, взирал на меня с безмятежно.
— Барон, — произнес посол. — Рад вас видеть. Признаться, удивлен.
— Работа сложилась удачно, — ответил я. — К тому же предоставленные вами отличные образцы сильно упростили задачу.
— Рад оказаться полезным.
Опустив футляр на столешницу, я пояснил:
— Привез показать изделие, как вы помните, предпочитаю личную демонстрацию.
— Совершенно разумный подход.
Он наверняка вспомнил мой перформанс про гадкое вино, но виду не подал.
Открыв футляр, он разглядывал мою работу на темном бархате. Небольшая, чуть тяжеловатая для глаза. Овальное основание, его верх собран из узких золотых ребер, перемежающихся эмалью. По нижнему поясу пущен тонкий хоровод женских фигур. При прямом взгляде виден блеск золота и дробный узор, лишенный конкретики. Единственное, что бросалось в глаза — это четыре ярких бриллианта.
Коленкур был растерян, он подошел ближе.
— Позволите?
— Разумеется.
Он аккуратно взял изделие и повернул к свету. Сперва скользнул взглядом по блестящей ряби поверхности. Стоило чуть сместить руку, как из золотого хаоса плавно выплыл профиль Жозефины, бриллианты стали ее глазами. Еще один неуловимый поворот — императрица исчезла, и явился Бонапарт. Быстро он схватил суть.
Он меня удивил своей догадливостью. Я искал в его лице хоть малейший отблеск запрятанных эмоций, но как-то не ладилось.
— Любопытно, — произнес он наконец. — При прямом взгляде уловить суть практически невозможно.
— Такова задумка, — кивнул я. — Первый взгляд должен зацепить внимание. Разгадка приходит позже.
Посол вновь медленно повернул вещицу.
— Вы намеренно развели их по разным сторонам.
— Вместе они начали бы конфликтовать, мешая восприятию.
— Значит, идея поочередного появления родилась сразу?
— Лепить две миниатюры рядом, выдавая это за глубокую мысль, слишком банально. Здесь же выстроена иная логика: одно лицо, затем другое. Между ними пролегает время. Я думаю, текущее положение дел именно так и выглядит, если смотреть на все это философски.
Коленкур оторвал взгляд от золота и посмотрел прямо на меня.
— А вы философ, мастер.
Я не смог уловить интонации. То ли вопрос, то ли утверждение.
— В любой хорошей работе заложено суждение мастера, — парировал я. — Пускай внешне все выглядит как обычная, аккуратная пайка золота.
Француз тихо усмехнулся.
— Бонапарт вышел жестче, — заметил он, переводя разговор.
— На парадных портретах лица всегда облагораживают, — отозвался я, будто защищал свою работу. — Монархам эта лесть особенно вредна. Красивый классический профиль меня не интересовал. Требовался живой человек.
— И вы видите императора именно таким?
— Я вижу ум. Этого у него не отнять.
Спорить Коленкур не стал. Снова начал вращать изделие, изучая детали с удвоенным вниманием.
— А нижний
