нитями биополя или какими-то иными — и сделать свои выводы…
Почему он именно перед моим приходом читал газеты с описанием трагедии?
Люкимсон молча смотрел на меня, наклонив голову, будто действительно изучал мое биополе. Взгляд его на мгновение метнулся в сторону книжного стеллажа, и я невольно проследил за ним. В следующее мгновение я почувствовал, что из-под меня уплыло кресло, и я повис в межпланетном пространстве, лишенном воздуха. Я парил в невесомости и не мог вздохнуть. На самом краю второй снизу полки лежал тонкий металлический шип, кончик которого был покрыт засохшей желтоватой корочкой.
— Расслабьтесь… закройте глаза… не так сильно, будто дремлете… голова у вас не болит (она действительно не болела)… пятки горячие, будто вы стоите на углях (и это было так)…
Мне не нужно было открывать глаза, чтобы видеть шип. Мой шип. Тот, которым я убил Айшу. Я был уверен, что, когда Роман назначит экспертизу (а он ее наверняка назначит), на шипе окажутся только мои пальцы, а не пальцы Люкимсона, который после моих признаний вряд ли решился прикоснуться к орудию преступления.
Но зачем тогда он держит шип на виду? Почему показал мне его глазами? Наконец, почему шип здесь, а не в полиции?
Люкимсон что-то бормотал и, как мне казалось, водил руками вокруг моей головы. Но, в отличие от ночного представления, при дневном свете его пассы не производили на меня впечатления. Люкимсон занимался своим делом, а я — своим. Он играл представление, я думал.
Вопросы: сообщил ли он в полицию о моем признании — да или нет? Что я наговорил ночью? Зачем он позвал меня сейчас — выпытать недостающие сведения? Заставить меня вспомнить то, что я еще не вспомнил? Мог ли Роман использовать экстрасенса как подсадную утку — возможно ли, что где-то здесь стоит микрофон, и все, что я скажу, будет записано и передано экспертам? Как попал на полку отравленный шип? Рина передала Роману, Роман — экстрасенсу… Зачем?
Мог ли Роман в поисках доказательств действовать против меня подобным способом? Это было противозаконно, это было просто не по-соседски… А если у него не было иной возможности добиться признания? Что скажет суд о подобных методах ведения следствия?
Но ведь до суда не дойдет! До суда не может дойти. Никакой суд не поверит в истину — ту, какой ее вижу я. Париж-2, Айша-2 и, наконец, Павел-2, — это не для судейских мозгов, плоских, как страницы уголовного кодекса.
Мотив, сказал Роман, дай мне мотив.
Он сказал это мне, уже зная, что я убил, но совершенно не понимая причины. Поэтому он и ходит вокруг да около. Мотив — вот, что должен вытянуть из меня Люкимсон. Мотив — из этой жизни, а не из той, которую не впишешь в протокол и не предъявишь суду. Но что я могу сделать, если в этой жизни мотива просто нет? Нет, вы понимаете это?
Или они думают, что, увидев свой шип, я так растеряюсь, что немедленно выложу все, что скрывал прежде? Если так, то Люкимсон должен быть разочарован: я видел шип, я был поражен, но мне нечего сказать о мотиве, кроме того, что я— второй убил Айшу из ревности.
Заложило уши, но не потому, что изменилось давление, а от тишины. Люкимсон перестал бормотать, вентилятор перестал взбаламучивать теплоту, кресло перестало поскрипывать при каждом моем движении. Может, я оглох?
Но не ослеп же.
Я открыл глаза. Экстрасенса на балкончике не было. Лопасти вентилятора повисли неподвижно, как флаги в безвет-реннюю погоду. Я приподнялся и протянул руку, чтобы взять шип — мысль о том, что Люкимсон может наблюдать за мной из-за двери, лишь мелькнула на мгновение и скрылась.
Вторая полка снизу была пуста. Шип исчез.
От Романа я такого не ожидал. Мы жили в одном доме несколько лет, и уже давно существовала наша традиция — пить кофе по субботам и решать головоломные задачи из полицейской практики. Мы ходили друг к другу в гости и в другие дни недели, Рина пекла торт, который так любил Роман, а Лея, жена Романа, замечательно готовила израильское блюдо, названия которого не знал никто, потому что в нем было больше ингредиентов, чем звездочек на флаге Соединенных Штатов. После того, как мой сын Михаэль женился и переехал в поселение Кфар — Эфраим, а дочь Романа уехала учиться в Балтимору, наши встречи стали еще более частыми и сердечными.
Ну хорошо, пусть даже не это. Неужели криминальные случаи, разгадку которых Роман находил после наших бесед, не показали комиссару Бутлеру, что со мной нельзя, некрасиво, да, в конце концов, просто гнусно обходиться подобным образом?
Сейчас Роман знает, конечно, что это я убил Айшу. Он держал в руках прямую улику — шип, найденный в моем багаже. Он не знал только мотива, все остальное было ему известно.
И он никогда бы не узнал мотива, если бы экстрасенс Люкимсон не рассказал о том, что услышал от меня нынешней ночью. Теперь Роману известно все, и решение проблемы зависит лишь от уровня воображения комиссара — сумеет ли он поверить в то, во что вынужден был поверить я.
Так что же — это основание, чтобы так ко мне относиться? Водить меня по лабиринту, как я сам недавно путался в нелепостях аэропорта Орли? Он мог арестовать меня утром (наверняка уже тогда у него были доказательства), он мог задержать меня по дороге к Люкимсону, он мог войти, когда экстрасенс заставлял работать мое подсознание. Но Роман предпочел выжидать, играть на моих нервах, то подсовывая, то пряча шип — главное вещественное доказательство.
Чего он добивался?
Господи, разве это не очевидно?
Он просто давал мне шанс. Я уже подходил к краю и трусливо отступал. Роман хотел помочь мне принять решение. Хотел избавить меня от унижений судебного процесса. Он нарушал собственные принципы, нарушал закон, но — давал мне шанс. Почему я не понял этого раньше? Трусость. Трусость моя помешала, вот и все, проклятый инстинкт самосохранения.
В конце концов, Роману надоест… Я должен успеть раньше.
В затылке начала пульсировать боль, я узнал ее, это была боль от вонзившегося в верхнюю часть шеи шипа. Почему? Боль должна быть под лопаткой. Я подумал об этом и сразу же ощутил — укол острого кончика, и будто какая-то вязкая жидкость пролилась мне под кожу и пожаром начала растекаться по спине, рубашка стала мокрой — от крови? Нет, не может быть столько крови от
