который мне удалось изобразить, стало сосредоточенное выражение лица. Должно быть, я перестарался, потому что Роман хмыкнул и заявил, что мне больше идет душевная расслабленность. Дожидаться моей реплики он не стал и приступил к рассказу.
— С самого начала было ясно, что единственным человеком, который мог, хотя бы в принципе, всадить шип под лопатку Айше Ступник, был некий Павел Амнуэль, сидевший с ней рядом. Инспектор Липкин был готов задержать тебя на сутки, а за это время получить ордер на арест по обвинению в убийстве. Я посоветовал Гаю отпустить тебя домой, поскольку так мне будет легче разобраться с мотивом убийства. Приватная обстановка, кофе, интимный разговор, Павел не обладает психологическим типом преступника, на официальных допросах может упереться, даже если это нелепо, и тогда из него не вытянуть никаких деталей… В общем, у меня была правильная аргументация, ты не находишь?
— И это была вся твоя аргументация? — обиженно спросил я. — Других слов ты не нашел?
— Других?
— Например, ты убежден в том, что подозреваемый Павел Амнуэль не может иметь к убийству никакого отношения.
— Я должен был так сказать только потому, что мы с тобой приятели, и я знаю тебя не один год? Согласись, это достаточное основание для обывателя, но не для…
— Конечно, дружба дружбой, а табачок врозь, — пробормотал я, и Роман изобразил на лице удивление: он плохо понимал идиоматические выражения, пришедшие из русского языка, можно было подумать, что родители его приехали в Израиль не из захолустного Полоцка, а из респектабельного Бостона.
— Продолжай, — буркнул я. — Но имей в виду: если ты еще раз придешь ко мне пить кофе, я подсыплю в него крысиную отраву.
— Итак — мотив, — сказал Роман, но я тут же прервал его вопросом:
— Не ты ли в тот злосчастный вечер утверждал, что никто не мог всадить Айше Ступник шип, в том числе и я, сидевший рядом с ней?
— Я утверждал это, основываясь на показаниях свидетелей. Но ты же знаешь, что такое свидетели… Могли они ошибиться?
— Нет, — отрезал я. — Есть еще один свидетель — я сам. И я тоже утверждаю, что если и всаживал шип, то не под лопатку, а в шею. Я это помню и сейчас — совершенно отчетливо. В шею. И короткую стрижку помню.
— Вот как, — пробормотал Роман, внимательно глядя мне в глаза. — Доктор Михельсон утверждал, что внушенные воспоминания должны поблекнуть по мере выведения из организма всей это гадости…
— Твой Михельсон — шарлатан, — заявил я. — Кстати, как эта гадость называется?
— Не помню точно, в названии, по-моему, не меньше тридцати букв…
— Так вот, — продолжал я, — скажи Михельсону, этому шарлатану, что, несмотря на все его усилия, я прекрасно помню, как уколол Айшу в шею… То есть я вспомнил это не сразу, я ужасно себя чувствовал в тот вечер, ты сам видел, как меня корчило, но тогда я еще ничего не помнил, а потом, когда отправился к экстрасенсу и он что-то сделал с моим биополем, вот тогда я начал вспоминать, и теперь не забуду до конца своих дней, что бы со мной ни делал этот шарлатан Михельсон.
— Павел, — сказал Роман, — ты сегодня слишком многословен…
— Еще одно доказательство, что эта гадость… Ну хорошо. Если отбросить варианты, невозможные в принципе, остается принять вариант, просто невозможный… Вы с Липкиным рассудили, что чудес не бывает, и если никто, кроме меня не мог, то, значит, это сделал я, хотя я не мог тоже…
— Примерно так. Абсолютно черным пятном оставался мотив. Зачем это тебе было нужно? Липкин полагал, что мотив мы сможем узнать от тебя самого, я, естественно, предпочитал не рассказывать тебе всего, что мы знали сами, и следить за твоим поведением.
— И поэтому ты скрыл от меня разгадку противоречия с двумя Айшами, — пробормотал я. — Из-за этого я двое суток воображал, что живу в раздвоенном мире, и все, заметь, сходилось, никаких противоречий, напротив… Итак, мотив. Ты его обнаружил?
— Нет. Но зато улики посыпались как из рога изобилия. Ночью позвонила Рина и сказала, что ты говоришь во сне, ей страшно, и она просит меня подняться…
— Рина?
— Она пыталась тебя растолкать, но из этого ничего не вышло. Было около четырех утра, ты метался во сне и выглядел неважно, но при мне не сказал ни слова, хотя Рина и уверяла, что ты несколько раз повторил «Айша, зачем ты так» и «я тебя убью».
— Это был я-второй, — сказал я. — Тогда ты стал шарить по моим карманам, не имея ордера, и нашел флакончик с шипами.
— Нет, — Роман покачал головой, — флакончик мне дала Рина, ты ее так напугал, что она подумала о наркотиках и начала выворачивать твои карманы…
— Ты забрал отравленный шип на экспертизу, а остальные оставил, чтобы посмотреть, как я стану реагировать…
— Не для этого… Рина ведь ничего не знала о наших подозрениях, она просто волновалась за тебя… К наркотикам, о которых она думала, шипы не имели отношения, она и не заметила, как я забрал один из них…
— Я его потом видел у экстрасенса…
— До этого мы еще дойдем, — прервал меня Роман. — Я имею в виду роль Люкимсона.
— С ним все ясно, — буркнул я. — Наслушавшись моих откровений, которые он сам же и вызвал, этот предатель тут же, будучи честным обывателем-доносчиком, позвонил в полицию.
— Да, и к утру твои откровения, записанные со слов Люкимсона, лежали на моем столе, — согласился Роман.
— Улика номер два. Шип — прямая улика. Рассказ Люкимсона — косвенная. Можно было брать. Ах да, еще мотив…
— Не только, — покачал головой Роман. — Еще результат экспертизы. Видишь ли, если бы ты даже пять раз уколол бедную Айшу Ступник шипом, это не привело бы к летальному исходу. Там просто было слишком мало яда.
— Но… — я попытался приподняться, шланг неприятно оттянул кожу, и мне пришлось опуститься на подушки. — Что ты хочешь сказать?
В палату вошла Лея-Сара (конечно, на экране ее компьютера появились лишние цифры или линии) и сказала решительно:
— Господин комиссар, я предупреждала… Достаточно на этот раз. Господин доктор велел…
— Господин доктор — шарлатан, — заявил я.
— Не слушайте его, — вздохнул Роман. — Хорошо, ухожу.
— Эй, — воскликнул я. — Ты не можешь уйти! Если шипом нельзя было убить, тогда я вообще не понимаю… У меня была версия, новая и, я был уверен, что на этот раз верная… Но если убил не я…
— Да не убивал ты никакую Айшу Ступник, — сказал Роман, поднимаясь. — Что ты себе вообразил, на самом деле? Отдыхай, я приду после
