писателя, художника или актрисы есть просто замаскированная (или лицемерно замаскированная) зависимость от толстосума, от коррупции, от проституции».31 Конечно, это было общее заявление, простительное за его широкую направленность в 1905 году, когда оно было впервые опубликовано, но его общий принцип был верным. В 2011 году, 106 лет спустя, пакистанский мусульманин-отступник Ибн Варрак в своем трактате «
Почему Запад лучше» отметил, превознося достоинства либеральной демократии как главную причину, по которой он оставил ислам: «Избыток западной популярной культуры — цена, которую мы платим за нашу свободу — может заставить человека съежиться и затруднить защиту западной цивилизации».32
У любого даже элементарно образованного человека почти нет сомнений в том, что мир, в котором мы все живем сегодня, был сформирован в первую очередь объединенным Западом, и Варрак не сдерживается, когда дело доходит до восхваления западной рациональной мысли, продвижения верховенства закона, философия, научные достижения и искусство, которые имели и продолжают оказывать глобальное влияние. Но аргумент Варрака, связанный с его энтузиазмом в отношении Запада, можно принять лишь с некоторыми серьёзными оговорками, и это делает его аргументы в пользу Запада примерно в 2020 году чрезвычайно слабыми. Объединенный Запад современного периода больше не является Западом Аристотеля, Платона, рационального мышления или свободного научного исследования. Скорее, это все больше напоминает оруэлловский мир, находящийся в процессе подавления или избавления от всех этих явлений и ценностей, которые сделали Запад тем, чем он был известен на протяжении последних нескольких столетий, благодаря эпохе Просвещения.
Даже Генри Киссинджер в своей запутанной оценке пандемии Covid-19 призвал «мировые демократии защищать и поддерживать свои ценности Просвещения».33 Но защита этих ценностей напоминает арьергардную попытку отступающих сил, у которых на самом деле нет альтернативной стратегии, кроме непрерывного отступления. Движущей силой этого отступления являются именно вышеупомянутые излишества западной массовой культуры, которые заполонили рядовых американцев по воле западноевропейских политических и культурных элит, которые в течение жизни одного поколения заменили оставшиеся западные нормы человеческого существования на наиболее радикальные культурные взгляды контркультуры 1960-х годов. Образ мирных хиппи, пытающихся переделать мир по образу Брэди Банча, имел очень мало общего с реальностью на местах для масс молодых американцев, которые были движимы в первую очередь страхом быть отправленными во Вьетнам и ненавистью к тем институтам, которые, по мнению радикалов 1960-х годов, были ответственны за такое положение дел. Действительно, война во Вьетнаме была отвратительным делом с любой точки зрения, как и сегрегация и, в целом, то, что позже стало известно как практика нарушения прав человека, в первую очередь в отношении чернокожих, что стало знаменем того, что будет возрождено, чтобы стать движущей силой радикальных перемен.
Но изначальная антивоенная враждебность и незрелые революционные усилия не смогли выжить после своего исторически короткого момента. Поскольку сторонники вскоре разочаровались в организационных трудностях и разногласиях на местах, усугубляемых правительственным проникновением, кооптацией, перенаправлением и саботажем, быстро возникла постмодернистская популярная культура, все еще воинственная, но глубоко циничная. Времена изменились: от песни Rolling Stones «Street Fighting Man» до контрапункта Beatles «Revolution» с припевом «Я не хочу менять мир», уступив место в 1978 году Дэвиду Боуи, который с типичной для него самоиронией, когда его спросили о его вкладе в рок, съязвил: «Я ответственен за начало совершенно новой школы притворства».34 Боуи не нужно было ничего утверждать, поскольку он был по-настоящему талантливым артистом, но его самоуничижительное описание можно было бы с тем же успехом применить к совершенно новому социальному и политическому порядку и кипящим непримиримым противоречиям, которые развились из контркультуры 1960-х годов и реакции на нее, пришедшей с президентством Рейгана.
Все дело было в притворстве, по всем направлениям. Если радикалы 1960-х годов баловались эклектичной смесью радикальных социальных и политических идей, тем самым сея семена дисфункции современной Америки, так называемая «консервативная» реакция оказалась не менее разрушительной, чем ее якобы левый аналог. В конце концов, то, что стало известно как американское «левое», на самом деле не было левым, как это понималось более века, оно было просто злым и анархичным, в то время как то, что стало известно как американский консерватизм, имело очень мало общего с консерватизмом, но отражало столь же злую реакцию и защиту статус-кво, которое было неустойчивым. Школа притворства, конечно, есть, но принципы, которые формируют философские доски анализа, — не так уж и много. Но этого и ждут от поколения юристов, журналистов, искусствоведов и литературных критиков, которые сегодня составляют большую часть американской культурной элиты, которая является постмодернистской по своей сути, поскольку сама концепция беспартийной истины утратила смысл на обоих флангах политического спектра Америки.
Покойный Кристофер Хитченс отметил в 2002 году, что: «В последние три десятилетия двадцатого века англосаксонский мир сам был широко колонизирован школой постмодернизма и «деконструкцией» текстов идеями nouveau roman и теми, кто рассматривал «объективность» как идеологию».35 Примечательно, что Хитченс, сам являвшийся продуктом как номинальных западных «левых», так и литературного образования, был экспонатом, демонстрирующим полное замешательство относительно реальности постсоветского мира и весьма распространенного перехода западных «левых» радикалов в первую очередь еврейских, к тому, что впоследствии стало известно как неоконсерватизм, который также скрывался под названием либерального интервенционизма, а также к множеству других бредовых внешнеэкономических политик и концепций, все из которых были возможны из-за радикальной неграмотности англосаксонского мира. в реальной истории ХХ века. По иронии судьбы, для человека, который помог развязать агрессию против сербов и заседал в Комитете по вторжению в Ирак, основываясь на совершенно ложных утверждениях, Хитченс должен был обратиться к своему замечанию об «объективности» в первую очередь для себя.36 В конце концов, объективность проистекает из естественных и точных наук и не может действовать на основе повествований, а не эмпирических данных.
Хитченс, возможно, осуждал постправдивых постмодернистов в англосаксонской академической среде, но он был далеко не единственным, кто почувствовал масштабный тектонический сдвиг вместе с ускоряющимся самосожжением западного «интеллектуализма». Илана Мерсер посвятила целую длинную главу под названием «Почему общества WASP куда-то делись?» в своем трактате о судьбе белого населения Южной Африки и заключила: «Африканеры прекрасно иллюстрируют то, что произошло с протестантско-кальвинистским миром; оно погрузилось в парализующий пароксизм вины, от которого, кажется, нет лекарства».37 Лекарства нет, потому что оно противоречит истинам современного Запада и особенно англосаксонского мира.
Ленин, конечно, был прав, когда говорил, что «нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Сегодня эта самоочевидная истина выходит за рамки политических идеологий и
