этом разбираюсь, капитан, но Калле, насколько я знаю, вел себя всегда одинаково.
— То-то и оно, Рудди, то-то и оно. — Эвальд встал, потянулся. — Надо заменить диван, чертовы пружины скоро сломают мне ребра.
— Легче поймать Юхансена и спать потом дома, чем у хозяйственников наркомата получить что-нибудь путное.
— Меня, Рудди, всегда интересовали только легкие пути к личному комфорту, так что ваш совет принят. Но давайте вернемся к нашему разговору. Так кто же из этой четверки внушает вам подозрение?
— Все.
— То есть?
— Любой из них мог умышленно сообщить об отправке денег или проговориться случайно.
— А вы не считаете возможным, что был кто-то пятый?
— Безусловно. Мог быть и пятый. Возможно, что он даже существует, но на него мы выйдем только через эту четверку.
— Разумно. Давайте вызывать.
— Уже.
— Что уже?
— Я допросил Киндлуса и Марту Мете. Вот протоколы допроса, выписки из личного дела и служебные характеристики.
— А что же Магнус?
— Я не застал его. Он на стадионе, сегодня ответственная тренировка.
— Понятно, видимо, Калле тоже там?
— Безусловно.
— Что ж, я быстро просмотрю это, — Эвальд хлопнул ладонью по протоколам, — и едем в спортклуб. Это далеко?
— Семь минут ходьбы.
— Прекрасно. Не надо будет клянчить машину.
К протоколу допроса Киндлуса была приложена справка о том, сколько раз и какие суммы готовил старший экономист к отправке. В этот уезд деньги отправлялись шесть раз, причем суммы были значительно крупнее. Показания секретарши уместились на одной страничке протокола. Да, она действительно печатала приказ и документы, но никому не говорила об этом. В ее характеристике имелся абзац, прочитав который Эвальд понял, что этот человек передать сведения не мог. Родители Марты были зверски убиты буржуазными националистами в декабре 1944 года.
Покупателей сегодня было мало. Впрочем, немного их было и вчера, и неделю назад. Антикварный магазин на улице Виру был заставлен антиквариатом. Огромные люстры свисали с потолка, словно сказочные плоды из хрусталя, богемского и венецианского стекла и бронзы. Полки ломились от бронзы и чугунного литья. Бой часов разносился в соседние переулки. Торговый зал наполняли звуки менуэтов, хрипловатые переливы старинных курантов, тиканье и шипение.
Через каждый час директор выходил из своего кабинета, осматривал всю эту никому не нужную красоту и, тяжело вздохнув, возвращался обратно. С утра в комнате приемщиков стояла огромная толпа народа, а покупателей почти не было. Да и кому сейчас нужны все эти прекрасные вещи? Деньги — вот что главное. С ними можно пойти на рынок и купить масло, домашнюю колбасу, яйца, самогон. Теперь вещи покупали хуторяне. Они долго и придирчиво, как раньше коров, осматривали люстры из розоватого венецианского стекла и настольные часы знаменитых английских мастеров… Рассчитывались они долго и неохотно, мусоля измятые рубли, трешки, тридцатки. Покупали они и золото, украшения, карманные часы с музыкой, цепочки.
Но ювелирная витрина пополнялась ежедневно. Скупщики золота не могли пожаловаться на недостаток клиентуры. Ежедневно по вечерам директор спрашивал продавщицу Лину:
— Как наши монстры?
— На месте, — улыбалась она.
— Несите в сейф.
Каждый вечер, вот уже много месяцев подряд, он запирал в сейф два тяжелых золотых портсигара с бриллиантовыми монограммами. На одном мелкие алмазы причудливо сплетались в якорь, на крышке второго удобно расположились голова лошади и подкова.
Хуторяне частенько рассматривали их, но цена… Якорь стоил тридцать две тысячи, талисман счастья несколько дешевле — всего двадцать одну.
Это случилось перед самым обеденным перерывом. В магазин вошел высокий мужчина в сером спортивном пиджаке из твида, бриджах и сапогах с пряжками на голенищах. Он подошел к витрине ювелирного отдела и отрывисто скомандовал.
— Покажите.
— Что именно, гражданин? — кокетливо пропела Лина.
— Портсигар.
— Какой?
— Оба. Впрочем, не надо. Выпишите сразу.
Он взял квитанции и подошел к кассе. Лина видела, как он начал доставать из карманов пачки денег.
Она так и не поняла, что произошло. Кассирша Берта Лазаревна вскрикнула.
— А-а-а… Это он… Скорее… Это он!..
Неизвестный схватил деньги. Бумажки посыпались на пол, но он, не обращая на них внимания, выбежал из магазина. Лина надавила кнопку. В магазине взвыла сирена.
— Значит, так, — сказал Соснин, — первое, что вы сделаете, — немедленно успокойтесь. Давайте выпьем чаю. Я, знаете ли, москвич, чай — наш национальный напиток.
— Я тоже москвичка, — с трудом произнесла Берта Лазаревна.
— Неужели?! — искренне обрадовался подполковник.
— Да… Представьте себе.
— А где вы жили?
— На Арбате, в Малом Николопесковском.
— Вот это да! Случайно, не в доме шесть?
— Нет, — вздохнула женщина, — в десятом.
— Чудный дом, с эркерами.
— Да, в нашей квартире как раз и был эркер. Господи, как это было давно… — Она не проговорила, а выдохнула и покосилась на сейф.
На огромном, с бронзовыми ручками и узорным литьем сейфе стоял чугунный орел. Соснин перехватил ее взгляд, засмеялся.
— Не бойтесь, он ненастоящий. Просто бывший владелец, видимо, хотел доказать, что деньги — прах в сравнении с вечностью. Он довольно безобиден, и я зову его Филя. Право же, он совсем неплохой парень.
— Вы говорите о нем, как о живом человеке.
— В нас, славянах, христианство не смогло убить идолопоклонство. У моих пращуров был Перун, а у меня Филя. Символика.
— Уж больно символы у вас страшноватые.
Женщина говорила по-русски чисто, но с едва уловимым акцентом. Так обычно говорят люди, много лет прожившие вдали от родины.
— Вы давно приехали в Таллин? — спросил Соснин.
Женщина вздохнула, взяла из лежащей на столе пачки папиросу, жестко, по-мужски, смяла мундштук. Соснин поднес зажженную спичку, Берта Лазаревна глубоко затянулась.
— В сороковом мой муж был специалистом по кооперации, нас направили сюда на работу, в Выру. — Она опять замолчала.
Соснин не торопил ее. Много лет назад его наставник, старый оперативник Тыльнер, учил его строить допрос.
«Человек должен выговориться. Понимаешь? Дай ему рассказать все, что он считает нужным. Так сказать, вольное изложение, именно в нем ты должен найти нить, интересующую тебя. Тогда медленно начинай тянуть за нее. Но помни — медленно, без нажима, тогда и распутается клубок».
— Мой муж, — продолжала женщина, — погиб. Его убили на моих глазах, — голос ее дрогнул, — прямо перед домом. Немцы еще не пришли, но наши отступили. Мы должны были уехать, но поломалась машина. Муж помогал шоферу чинить ее… Подъехал мотоцикл… Их было трое… Они убили его. Потом меня спрятал добрый человек… Извозчик… Наш сосед. Они приходили к нему… Среди них был тот, что убил мужа… Я его хорошо запомнила… А главное, на руке у него татуировка — два скрещенных меча, а между ними морда льва.
— Как вы запомнили ее?
— Он обшаривал карманы мужа… Это было
