совсем рядом… Я видела все это из окна…
— Успокойтесь, успокойтесь. И вспомните, где вы еще видели этого человека?
— Когда пришли немцы, меня спрятали хорошие люди. Наш сосед… Извозчик… Хинт… Меня спрятали в стенном шкафу… А они пришли… Искали евреев и коммунистов… Но подумать на Хинта не могли… Я бы и сама никогда не поверила… Хинт… Мрачный… Злой… Он даже не здоровался… а бурчал что-то… И вдруг… Они вышли… О чем-то спросили Хинта… Этот, убийца, стоял совсем рядом… Я боялась, что закричу от страха…
— Хинт называл его по имени?
— Да… но я сейчас не помню.
— Потом вы встречались с этим человеком?
— Нет. Через несколько дней, когда все успокоилось, Хинт вывез меня к своей сестре, на лесной хутор. Там я пробыла до прихода наших.
— Спасибо. Вы очень помогли нам.
Соснин встал, протянул руку:
— Всего доброго. Сейчас вас проводят. Я думаю, что о нашей встрече рассказывать необязательно. Правда?
Берта Лазаревна закивала головой.
— Вот и хорошо.
Как только за ней закрылась дверь, Соснин вызвал своего заместителя Лембита.
— Яан Антонович, немедленно шифровку в Выру. Нужно найти и побеседовать с извозчиком Хинтом. Он называл по имени сегодняшнего покупателя.
— Будет исполнено.
— А где Пальм?
— Он не докладывает мне.
— Ну зачем же так трагически?
— Товарищ Пальм ведет себя… странно.
— То есть?
— Он выяснил, что четыре человека могли сообщить о транспортировке груза, и не арестовал никого.
— Я думаю, что капитан Пальм разбирается с ними.
— С ними надо разбираться во внутренней тюрьме.
— Зачем же спешить?
— Это не поспешность, а стиль работы. Нельзя давать поблажки бандопособникам.
— Подозреваемый еще не преступник, Яан Антонович. Этому нас учит Дзержинский. До тех пор… Хорошо, — перебил Соснин зама, — об этом позже. Вы выяснили в отношении денег?
— Нет.
— Почему?
— Я допрашивал директора магазина.
— Не понимаю.
— Я хотел узнать, для кого он берег эти портсигары.
— Значит, так… — Соснин хлопнул ладонью по столу и внимательно посмотрел на этого аккуратного розоволицего человека в полувоенном френче.
Лембит никогда не носил штатского костюма. Он или ходил в форме, или в зеленом френче с отложным воротничком, носить который так любили многие руководящие работники. Это была не просто мода, не просто подражание. Нет. Френч символизировал большее. Он определял образ мыслей и стиль руководства. Он определял незыблемость убеждений его владельца.
— Значит, так, — повторил Соснин. — Директора — домой. А вы — к экспертам, пусть сравнят номера дензнаков, найденных в магазине, со списком Наркомфина.
Лембит прищурившись поглядел на Соснина. Нехороший это был взгляд. Непростой. Предупреждение жило в его сине-стальных глазах, последнее предупреждение. Не понимаете вы национальной политики, говорили они. Не понимаете. Ловить бандитов — это еще не все. Главная линия.
— Все, дорогой Яан Антонович, давайте работать. К концу дня жду результаты. Помните, данные из Выру очень важны.
В спортклубе пахло трудом. Потом пахло, канифолью и железом. Запах этот Эвальд почувствовал сразу, лишь только перешагнул порог тренировочного зала.
Тренировка баскетболистов заканчивалась. Несколько человек уже сидели на полу, устало прислонившись спиной к стене. Только у щита боролись за мяч четверо высоченных парней. Эвальда поразила беднота формы. Застиранные трусы, вылинявшие майки с надписью «Таллин», разношенные, заштопанные резиновые тапочки. Да, эти ребята резко отличались от сборной города, игру которой Эвальд видел в 1940 году. Не было ярких двухцветных рубашек, белых атласных трусов. Сорок пятый — не сороковой. Но главное, что у города была своя сборная, и, судя по газетам, играла она вполне прилично.
Только один человек в зале выделялся особой спортивной элегантностью — тренер. Он был в прекрасном двухцветном костюме и необыкновенно красивых кедах. Калле стоял на середине площадки; широко расставленные ноги словно вросли в пол. Он был очень на месте здесь, в этом зале. Профессионал. Мастер. Чемпион.
Мяч, ударившись о щит, резко отлетел на середину площадки и словно прилип к его внезапно поднятой ладони. Калле выбросил руку ему навстречу, неуловимо и точно. Еще секунда, безукоризненно сработали кисти, и мяч крученно и сильно ушел к щиту. Еще секунда — и он точно опустился в кольцо.
— Класс, — сказал Рудди. — Высокий класс.
— А где Магнус? — тихо спросил Эвальд.
— Вон, у щита. Тот, который отрабатывает дриблинг.
— Я выйду, а вы, Рудди, позовите его.
Магнус вышел в коридор, не остыв еще от игры. Руки его словно все еще держали мяч. Движения были стремительны и резки.
— Вы ко мне? — спросил он.
— Да, я из НКВД.
— Откуда? — удивленно переспросил Магнус.
— Из НКВД, — повторил Эвальд и поразился перемене, случившейся с этим огромным, широкоплечим парнем. Он словно съежился и даже стал меньше ростом.
— Я слушаю… — чуть запинаясь, начал он.
— Нет, Магнус, слушать буду я, — жестко бросил Эвальд, — а вы будете говорить о том, кому вы сообщили, что должны сопровождать в волость груз денег.
— Только тренеру.
— Вы говорили о деньгах?
— Нет. Я сказал, что меня посылают в командировку.
— Сказали куда?
— Да.
— Вы, кажется, комсомолец?
— Да.
— Кроме того, вы давали подписку о неразглашении служебной тайны. Так?
— Да, — чуть слышно ответил Магнус. — Но соревнования…
— Погибли ваши товарищи. Это вам известно. Похищены государственные деньги. Это известно вам тоже. Вспомните, при каких обстоятельствах вы сказали Калле о командировке.
— Я встретил его у входа в спортклуб и сказал, что еду в волость и не могу принять участия в тренировке.
— Что он вам ответил?
— Сказал, что позвонит замнаркому. Сказал, что — есть договоренность и меня обязаны освободить.
— Кто-нибудь еще мог слышать ваш разговор?
— Нет. Мы были вдвоем.
— Хорошо. Идите и позовите мне тренера.
Пауль Калле шел по коридору пружинисто и плавно. Он скорее не шел, а нес навстречу Эвальду свой драгоценно-мускулистый торс. В его походке было что-то механическое, неживое. Видимо, именно так ходят звезды кафешантанов, страховавшие на огромные суммы свои бесценно-длинные ноги. Но вместе с тем Эвальд почувствовал какую-то неземную опасность, сквозившую в движениях этого человека. Казалось, что из глубины коридора на тебя надвигается эластично и неотвратимо опасное, хищное животное.
— Вы меня звали?
Голос низкий, чуть с хрипотцой.
— Да, мне надо побеседовать с вами.
— Я увидел Куккера и понял, что вы из поли… простите, из НКВД.
— Вы не ошиблись. — Эвальд достал удостоверение.
Калле небрежно поглядел на него и махнул рукой.
— Я верю, что вы из пол… простите, из НКВД.
Его небрежность, деланая, специально рассчитанная на скандал, почему-то вызывала у Эвальда совершенно противоположную реакцию. Ему было смешно смотреть, как этот здоровый детина пытается под маской небрежности скрыть явно ощутимое беспокойство. И хотя лицо тренера оставалось спокойно-бесстрастным, в глубине глаз, где-то
