Пальцы ее дрожали, когда она поднесла их к лицу; он был уверен, что заметил это. И тем не менее, она казалась такой спокойной, такой противоестественно невозмутимой. Значила ли что-то для нее эта случайная встреча, или она считала ее просто каким-то незначительным моментом, чем-то таким, что можно выбросить из головы, чтобы жить дальше своей жизнью? Казалось невозможным, что они могли забыть друг друга. Однако он женился на другой женщине, а она была с мужчиной по имени Питер. Он представил себе анемичного ученого — так ему хотелось. Томас задал себе вопрос, живут ли они вместе, и подумал, что, наверное, так оно и есть. Разве не делают сейчас этого все, особенно в этой стране беззакония и вседозволенной любви?
Он слегка повернулся, оперся бедром о перила и посмотрел через ряд окон в комнату, которую Элейн упорно называла гостиной — еще одно британское заимствование, казавшееся анахронизмом в стране, где почти все живут в хижинах. Только на этой вечеринке он мог насчитать три романа, которые ему были известны, а кто знает, сколько еще могло скрываться их? Сам Роланд спал с Джейн, лучшей подругой Элейн, и, что странно, Регина сказала, будто Элейн об этом знает и ей все равно. И поэтому возникал вопрос: а с кем спит Элейн? Величественная Элейн, которая своего не упустит. Долговязая Элейн, с ее жестким, смуглым, как орех, лицом и волосами, выгоревшими почти до цвета платины за все время, проведенное на экваторе. Царственная Элейн, родившаяся в Кении, однажды надменно сказала Томасу, что она — гражданка Кении (хотя от этого не стала больше любить африканцев, как он заметил). Она держала лошадей, и у нее были бедра наездницы. Элейн обладала красотой уникального типа, но личность ее была столь же обветренной, как и лицо. Подобно Роланду, она плохо умела скрывать свое презрение к американцам. В этот момент она подняла глаза и увидела, что Томас пристально смотрит на нее. Он быстро отвел взгляд. Она могла неправильно истолковать его и позднее начать флиртовать с ним.
Мигрень мучила Томаса уже несколько часов, и он был рад темной комнате. Регина возилась в кухне, а потом читала на веранде. В уединении спальни он даже тогда чувствовал радость, даже сквозь тошнотворный туман боли. И когда нестерпимая боль утихла, от счастья он пришел почти в состояние эйфории. Он снова и снова прокручивал в голове разговор с Линдой на рынке, и эти повторяемые фразы были как стихотворение, которое он хотел запомнить.
— Это действительно ты?
— Это очень странно.
— А ты изменился?
— Это было столько лет назад. Теперь все по-другому.
Услышав за собой мягкий щелчок двери на веранду, он произнес короткую молитву, чтобы это была не Элейн.
— Наш резидент плетет свои рифмы?
Роланд, с большим бокалом золотистого напитка в руке, подошел к Томасу и облокотился на чугунные перила, приняв, как ему показалось, непринужденную позу. На нем была рубашка из какого-то синтетического материала, которую, как сообщил Роланд, специально прислали из Лондона.
— Я не плету рифмы, — сказал Томас.
— Неужели? А я и не знал.
Роланд отпил из бокала и убрал со лба прядь сальных волос. Крепкий запах его одеколона был ужасен. Не говоря уже о ядовитом дыхании, ощутимом на расстоянии. Британец мылся один или два раза в неделю; впрочем, здесь все так мылись.
— Ну ладно, а где можно купить твои книги?
— Нет никаких книг.
Томас был уверен, что на эту тему они уже говорили несколько месяцев назад.
— О! Как жаль.
Брюки Роланда, тоже из какого-то синтетического материала, плотно облегали ляжки и пузырились над туфлями. На руке у него были тяжелые серебряные часы с браслетом, который был ему слишком велик.
— Плакаты? Брошюры? — спросил Роланд кажущейся беззаботностью.
— Литературные журналы, — сказал Томас и тут же пожалел о прозвучавшей в голосе нотке гордости.
— Полагаю, в Штатах есть рынок для подобных вещей?
Томас подумал о том, где сегодня вечером может находиться любовница Роланда Джейн, муж которой руководил сафари и часто находился вдали от дома, что было весьма удобно. Муж Джейн громко жаловался на вечеринках, что больше не разрешают отстреливать дичь.
— Никакого.
— О Боже, — проговорил Роланд легким смятением. — Должно быть, у Регины все нормально? — Он имел в виду финансовые дела.
Томас ответил отрицательно, сообщив, что оплачивает образование Регины.
— У меня есть один угандийский приятель, который издает журнал. Он может быть тебе полезен, — сказал Роланде кислым выражением лица, заговорщически наклоняясь к Томасу. — Конечно, это паршивый журнальчик и тип довольно скользкий, но все равно, думаю, хоть какая-то публикация — лучше, чем вообще ничего?
Роланд оперся о перила спиной и посмотрел, как веселятся его гости.
— А что мы тут делаем, уединившись на веранде, позвольте вас спросить? — задал он вопрос самому себе. Он улыбнулся и отпил своего напитка. Его снисхождение было просто несносным. Это «мы» вывело Томаса из себя.
— На самом деле я думал о Джейн, — произнес Томас.
Арабская мебель в сочетании с европейским антиквариатом выглядела аляповато, и это хотелось исправить, правда, здесь был великолепный секретер, которым уже давно восхищался Томас. Он изучил книги, лежавшие за свинцовым стеклом. Ничего особенного: Диккенс и Харди, Т. Э. Лоуренс и Ричард Бертон. Можно попросить сегодня Роланда дать почитать Бертона. Африканец в белой униформе взял его бокал и спросил с мелодичным кикуйским акцентом, не хочет ли Томас еще «Пиммза». Томас отрицательно покачал головой — лекарство от мигрени в сочетании с алкоголем плохо повлияло на него, ему отчаянно хотелось спать.
В углу Регина разговаривала с мальчиком. Ее волосы были завязаны в узел — она знала, что такой стиль Томасу нравился. Платье без рукавов обнажало руки, загоревшие за долгие часы, проведенные в открытых больницах. Ее шея была влажной от жары — крошечные точки влаги на коже. Когда-то он страстно желал физической близости с женой. Когда они встретились в скобяной лавке в Бостоне (она была в желтой футболке и комбинезоне, искала тяпку, а он стоял в очереди в кассу с плунжером в руке), Томас обратил внимание на ее фарфоровую кожу и потрясающую грудь, вырисовывающуюся под комбинезоном, и ему захотелось привлечь ее внимание. Он пошел за ней к ее машине, изобразив интерес к садоводству, который не продержался даже один вечер. В ту ночь в постели в ее квартире (они барахтались в постели, думал он сейчас) Томас признался, что ничего не смыслит в садоводстве, а она рассмеялась и сказала ему, что видела его насквозь. Однако она польщена, добавила она, и он понял ее слова только через несколько месяцев, когда узнал, как она не любит свое крупное тело. Но тогда было уже слишком поздно. Он задумался над этими словами — слишком поздно. Фатальная конструкция, которую он составил только сейчас. Случайная встреча с Линдой уже перестраивала все его мысли.
