По Нгонг-роуд «эскорт» въехал в Найроби, и разбитый глушитель грубо заявлял о себе каждому посетителю ипподрома или в Нгонг Фореста. Он проехал по улицам города, тихим в воскресное утро, и выехал из Найроби в Лимуру. Это место было своего рода дневником воспоминаний о времени, проведенном им в стране: «Импала клаб», где он играл в теннис с кенийским представителем компании «Оливетти»; дендрарий, где однажды они с Региной заснули после занятий любовью; дом администратора ЮНИСЕФ, где он напился шотландского виски. Томас был в шамбе Ндегвы только один раз, но надеялся, что запомнил дорогу на окраины центрального нагорья, которое когда-то называли «Веселой долиной» из-за сексуальной свободы англо-кенийских экспатриантов, владевших здесь большими плантациями пшеницы и златоцвета, и неумеренного употребления ими спиртного. Восстание Мау-Мау[33] и независимость положили конец этому веселью; громадные фермерские хозяйства были разбиты на более мелкие участки, где теперь выращивались бананы, маниока, бобы, картофель и чай. Зелень чайных плантаций внушала Томасу благоговение всякий раз, когда он ее видел: словно изумруд, переливающийся в окружении света и воды.
В Лимуру он купил в лавке пачку «Плейерса» и спросил дорогу к шамбе Ндегвы, отметив, как автоматически указал ее продавец, словно повторяя хорошо известный путь к какой-нибудь туристической Мекке. Томас вспомнил дорогу, когда увидел ее, — извилистую тропинку на холме с террасами. Он припарковал свою машину среди множества транспортных средств, среди которых были черные велосипеды с ржавыми крыльями и плетеными корзинами, «пежо-504» с сиденьями из дубленой кожи, похожий на хлебовоз белый фургон. За машинами на лавках в небрежных позах сидели люди, как братья или дядья, которых женщины выставили после еды. Они подвинулись, уступая место Томасу, чье появление не вызвало сколько-нибудь повышенного внимания, и продолжали разговаривать не прерываясь, главным образом на кикуйю с фрагментами суахили (который Томас узнал), вставляя отдельные английские фразы, когда это можно было сказать только по-английски. «Бромистый метил». «Ирригационные системы». «Софи Лорен». В основном здесь сидели старики в пыльных спортивных куртках, купленных на английских распродажах, хотя на одном высоком африканце были большие солнцезащитные очки в золотой оправе и костюм прекрасного покроя с воротником в стиле Неру. Его невозмутимость производила впечатление — ни один мускул не шевельнулся на его лице. Сцена напомнила Томасу поминки. Время от времени женщины выносили из кухни матоке, ирио, сукиму. Томас отказался от еды, но принял тыквенный сосуд с помбе — пивом из бананов и сахара, которое он уже пробовал. Над террасами гулял холодный ветер, а вдали, на другом обрыве, беззвучно падал водопад. В дверях дома Ндегвы появился мужчина в сопровождении одной из сестер хозяина. Женщина взглянула на Томаса, но предпочла ему невозмутимого африканца. И тогда Томас понял, что эти люди, как и он, ожидали, когда жена Ндегвы примет их.
Ему пришлось ждать полтора часа, но, странное дело, он не испытывал нетерпения. Он думал о Линде, постоянном предмете своих мыслей, вспоминая каждую подробность их короткой встречи на рынке: удивление, когда она увидела его, то, как она посмотрела в сторону, когда Регина произнесла слово «мигрень», как дрожали ее пальцы. Он выпил несколько тыквенных чашек помбе и чувствовал, что уже пьян, абсолютно неуместно для такого случая. Время от времени один из африканских стариков сморкался на землю — с этой привычкой Томас никак не мог смириться, даже после года пребывания в стране. Сидя там, он попытался сочинить стихотворение, но ему удалось лишь слепить какие-то расплывчатые образы, которые, как он знал, никогда не сформируются в нечто единое. Ему очень хотелось помочиться, и он спросил у старика рядом: «Wapi choo». Старик рассмеялся, услышав его суахили, и указал на маленькую будку в ста футах от дома. Томас не удивился, обнаружив дыру в цементном полу со столь мерзким запахом, что пришлось задержать дыхание. Он был рад, что Регина не поехала с ним.
Когда он вернулся на скамейку, его ждала сестра Ндегвы. Походка Томаса была на удивление твердой, когда он последовал за ней в затемненную хижину. После солнечного света он был почти ослеплен внезапной темнотой. Сестра Ндегвы взяла его за руку и провела к нужному месту. Томас ощутил красный винил, прежде чем увидел его.
Он не узнал бы жену Ндегвы. Высокий головной убор из пурпурного и золотистого китенге скрывал ее волосы и очертания головы. Тело было закутано в тунику таких же цветов. Томаса, однако, приятно удивили красные туфли на платформе, выглядывающие из-под платья, и кольцо с фальшивым бриллиантом на пальце. Она сидела царственно, подумал он, на столе перед ней стоял стакан воды, из которого она отпивала маленькими глотками, когда говорила. Она не выглядела обезумевшей от горя женой политического мученика, ни даже экспертом судебной медицины, которой приходится извиняться за свою слишком большую грудь. Она скорее держалась как человек, который преждевременно унаследовал мантию власти, как сын-подросток умершего короля.
Томас положил ногу на ногу и сложил руки перед собой. Он очень старался найти подходящие для такого случая слова.
— Я очень сожалею, что ваш, муж арестован, — сказал он. — Надеюсь, что все скоро образуется. Если я моги что-то сделать…
— Да.
Сухое, прозаичное «да», будто она ждала этого предложения.
— Я вчера видел вашего мужа, — продолжал Томас. — В кафе «Колючее дерево». Он сказал мне, что его могут арестовать. Я и понятия не имел, что это произойдет так быстро.
Мэри Ндегва молчала и была слишком скованна. Томас попытался представить себе ее жизнь в шамбе свекрови: существует ли здесь иерархия, какая-то цепь инстанций? Понижается ли статус этих двух женщин, когда Ндегва приезжает на выходные?
— Он просил меня, если его арестуют, навестить вас, — проговорил Томас.
— Я знаю, — ответила она.
Томас, сбитый с толку, медленно кивнул.
— Значит, вы меня ждали?
— О да.
Хотя до сегодняшнего утра он и сам не знал, что поедет сюда. По стене проскользнула ящерица. Мэри Ндегва удобнее устроила свое массивное тело на диване.
— Как ваш сын? — спросил Томас: большие груди Мэри напомнили ему о ребенке.
— С малышом Ндегвой все в порядке.
От помбе у него было что-то вроде похмелья. Странно, ему снова захотелось помочиться.
— Муж сказал, что в своих стихах вы говорите правду, — проронила Мэри Ндегва.
Такой комплимент, достаточно редкий в нынешнее время, на мгновение взбодрил Томаса.
