– Семь бед – один ответ, – отозвалась Шеритра, и они вместе отправились к носилкам.
Вместо того чтобы повернуть на север и обогнуть храмы царей в долине, Хаэмуас приказал носильщикам развернуться к югу, срезать небольшой угол, минуя южный край города, где обычно селились простолюдины-чужеземцы, и перейти канал, прокопанный от Нила и соединяющий храм Хатхор на юге с храмом Птаха на севере. Хаэмуас не позаботился о том, чтобы включить в свою свиту Рамоза, поэтому выкрикивать предостережения о приближении царевича приходилось на этот раз могучему Амеку. По мере того как они продвигались вперед, толпа становилась плотнее, все больше людей падали ниц, выражая сыну фараона свое почтение.
Вскоре до их слуха донеслись звуки и шум округа Перунефер, и они оказались среди узких, примыкающих к реке улочек Мемфиса, застроенных двух – и трехэтажными глиняными домиками и лавчонками. Были здесь и просто открытые стойки, защищенные навесами от солнца, за которыми стояли торговцы и зазывали прохожих взглянуть на свой товар. Невзирая на давку, на крики ослов и визг ребятишек, резвящихся здесь же, среди пыли и мусора, Амеку удавалось сохранять необходимую дистанцию между его царственными подопечными и людьми, заполонившими улицы.
Вдруг внимание Шеритры привлекла какая-то вещь, и Хаэмуас приказал носильщикам остановиться. Он смотрел, как дочь выбралась из носилок, позабыв второпях надеть сандалии. Платье на ней сбилось на сторону. Шеритра со всех ног бросилась к прилавку, заставленному вазами и причудливыми резными шкатулками, привезенными, скорее всего, из Алашии, если судить по изображениям морских тварей, покрывавших эти поделки.
Но вдруг Шеритру снова охватила обычная застенчивость, и она отпрянула, обхватив себя руками и не поднимая глаз от прилавка. Хаэмуас сделал знак Амеку, и тот почтительно приблизился к девушке, спросил, что именно ее заинтересовало, и, пока она шепотом объясняла ему, а Амек торговался, Хаэмуас, поверх снующего туда-сюда народа, смотрел на реку. Вода лишь блеснула на мгновение под лучами солнца и снова пропала, скрытая густой толпой.
Хаэмуас чувствовал себя превосходно. Нубнофрет просто сошла бы с ума от ужаса, если бы узнала, что ее дочь стоит посреди улицы, среди пыли, грязи и мусора, собираясь покупать какую-то дешевую безделушку, а совсем рядом с ней в это время из прохладной полутемной пивной вываливаются трое громко орущих пьяных.
Вскоре Шеритра подошла к нему, обхватив обеими руками уродливый горшок кричащего ярко-зеленого цвета. Она улыбалась во весь рот.
– Это ужасный горшок, я понимаю, – сказала она, едва переводя дыхание, – но мне он понравился, и я хочу, чтобы Бакмут поставила в него цветы. Ну, куда теперь?
С некоторым сожалением Хаэмуас приказал носильщикам поворачивать к речной дороге, ведущей к дому. Этот чудесный день стоил того, чтобы выдержать град упреков от Нубнофрет. Дорога, идущая берегом реки, была значительно шире, чем городские улочки, и отец с дочерью могли ехать на своих носилках рядом. Людей вокруг по-прежнему было много, но они двигались спокойнее и размеренней, поэтому носильщики шли быстрее.
Они уже пересекли по мосту канал, ведущий от реки к храму Птаха, когда Хаэмуас, все это время лениво наблюдавший за копошащейся толпой, внезапно выпрямился и напрягся. Впереди шла женщина, ее босые ноги поднимали с земли легкие облачка пыли. Она была высокой и гибкой, двигалась с уверенным изяществом, покачивая на ходу бедрами, и все, кто попадался ей на пути, не мешкая уступали дорогу. Хаэмуас не видел ее лица. Она высоко несла голову, увенчанную ореолом блестящих черных волос, и не смотрела по сторонам. Руки женщины при ходьбе слегка покачивались, касаясь бедер, покрытых белой одеждой, а оба ее запястья были перехвачены витыми браслетами в виде змеек.
– Посмотри вон на ту женщину! – позвала его Шеритра. – Вон на ту! Какая у нее осанка! Правда, отец? Сколько в ней надменности, а ведь идет босая, и платье совсем не модное.
– Да, вижу, – отозвался Хаэмуас.
Он сидел, крепко сжав на коленях руки, неудобно вывернув шею, чтобы только не упустить женщину из виду. Ее длинное платье и в самом деле было совсем не модным. Белыми складками оно облегало все тело, четко очерчивая его стройные контуры, начиная от лопаток, подчеркивая линию спины и спускаясь дальше вниз, до самых лодыжек. Хаэмуас пристально ее рассматривал, наблюдая, как под блестящим белым полотном мерно, в такт шагам, двигаются ее бедра… С одной стороны узкого платья был разрез, чтобы удобнее идти, и Хаэмуас смотрел, как в этом разрезе появляется смуглая нога, медленно, как бы нехотя, распрямляется, делает шаг, потом вновь исчезает затем только, чтобы через долю секунды опять предстать перед его глазами.
– Как ты думаешь, это у нее парик или настоящие волосы? – рассуждала тем временем Шеритра. – Вообще-то все равно, таких причесок в наше время никто не носит. Маме бы она точно не понравилась.
«Нет, не понравилась бы, – думал Хаэмуас, едва не задыхаясь. – В движениях этой женщины чувствуется некая скрываемая, дикая сила, которая вызвала бы неприятие у Нубнофрет».
– Прибавьте шагу! – приказал он носильщикам. – Я хочу догнать вон ту женщину. Амек, беги вперед и задержи ее! – «Почему, интересно, она не привлекает их внимания, как привлекает мое», – размышлял Хаэмуас. Носильщики прибавили шагу, и Хаэмуас смотрел, как Амек пробирается сквозь толпу. С замиранием сердца он осознал вдруг, что предводителю его воинов не удастся догнать женщину. Когда он заметил на ладони кровавые следы собственных ногтей и разжал кулаки, женщина уже скрылась в толпе и ее больше не было видно. Вернулся Амек.
– Прошу прощения, царевич, – сказал он, – она хоть и изящная, но шагает быстро.
Значит, Амек тоже обратил на нее внимание. Хаэмуас пожал плечами.
– Не переживай, – ответил он. – Так, ничего особенного. Да и домой пора возвращаться. – Он заметил, что Шеритра сидит, устремив на него задумчивый взгляд. Он посмотрел на свои ладони, потом взглянул на нее. – Мое любопытство взяло верх над осмотрительностью, – сказал он, и дочь улыбнулась.
– Нельзя винить человека за любовь к красоте, – утешила его Шеритра. – Я тоже заметила, что она прекрасна.
Впервые самокритика, прозвучавшая в словах дочери, не вызвала у него ничего, кроме досады и раздражения. Хаэмуас кашлянул, отдал приказ возвращаться, задернул занавеси у себя в носилках и сидел, не открывая глаз, до тех самых пор, пока они не приблизились к воротам дома, где у своей маленькой глиняной хижины их привычными словами приветствия остановил привратник. Его охватило чувство потери.
