теперь тревога за то, что ожидает его в дальнейшем, не помешала ему уснуть.
Лампу в камере не погасили, но свет Высику тем более не мешал.
Сначала он будто провалился во тьму, а потом стал медленномедленно различать в этой тьме проблески света, смутные очертания фигур… Высик начал видеть сон.
Нынешний сон стал продолжением привидевшегося ему совсем недавно. Как будто он оказался в «рюмочной-закусочной» на пристани, и первое, на что обратил внимание, была кукла, усаженная на стойке, за которой торговали крепкими напитками в разлив. Эта кукла сидела в самом конце стойки, прислонясь спиной к стене, и смотрелась одним из тех аляповатых украшений, которыми такие дешевые рюмочные тщетно пытаются облагородить свой интерьер, украшением сродни картинке с кошками на стенке, занавеске с плохо пригнанной оборкой или елочному шару с кое-где облупившейся краской. Все изящное, все парижское в этой кукле исчезло, и даже глаза ее больше не сверкали: они были блеклыми и тусклыми.
— Хотите что-то выпить? — услышал он голос.
Высик оторвал взгляд от куклы. За стойкой был академик Буравников… как же он сразу его не заметил!
— Да… выпить. — Высик вдруг ощутил, что у него во рту и в горле все пересохло, язык шевелится с трудом, и вместо своего нормального голоса он слышит хриплый шепот. — Там… снаружи. Там, по-моему, все мертвы… Превратились в сожженные тени, да…
— Очень может быть, — сказал Буравников. — Я это и по кукле замечаю. Видите, как она изменилась?
— Угу… — пробормотал Высик. — Интересно, что происходит в ее кукольных мозгах?
— Всякий мозг — это сумма биохимических реакций и электрических импульсов, — сказал Буравников. — И с этой точки зрения ее мозг, конечно, представляет собой интерес, потому что любые формулы мышления после такого воздействия меняются.
— И какое оно сейчас, ее мышление? — спросил Высик.
— Я бы сказал, — взаимозависимое, но такое можно сказать о любом мышлении. Скорей всего, я определил бы его как ограниченное иными рамками, нежели рамки жесткого подчинения, но при этом несущее в себе и управляемый заряд.
— Не понимаю, — сказал Высик.
— И не надо понимать, — сказал Буравников. — Вам водки, конечно?
— Да… — прошелестел во сне Высик.
Буравников выставил на стойку стакан и достал из-под стойки бутышку. Это был один из тех сортов дешевой водки, у которых горлышко запечатано сургучом. Взяв со стойки острый ножик, Буравников приготовился срезать сургуч.
— Что вы делаете? — Высика охватил смертельный страх.
— Разве вы не видите? — удивился Буравников. — Снимаю печать.
«Не надо!» — хотел крикнуть Высик… и проснулся.
Его грубо трясли за плечо.
— Подъем! Пошли!
Высик покорно встал. Дверь камеры перед ним отворилась, его повели по длинным коридорам, приказав заложить руки за спину. Внешних окон в коридорах не было, и Высик не мог сориентироваться, какое сейчас приблизительно время дня или ночи, сколько он проспал. Шли они, как ему показалось, довольно долго, и наконец он оказался в небольшом, скудно обставленном кабинете для допросов. За столом, на котором лежали папки с делами, сидел человек в генеральской форме и что-то писал.
Он просто кивнул Высику на стул напротив, жестом отпустил конвоиров и продолжал писать, не говоря ни слова.
Высик сидел и ждал.
Пауза длилась и длилась. Потом генерал, не глядя на Высика, пихнул к его краю стола листок бумаги и вытащил папиросы.
— Прочти и распишись, — бросил он. — После этого можешь закурить.
Высик осторожно, двумя пальцами, взял листок и стал читать.
Это было чистосердечное признание, в котором Высик признавал себя диверсантом, саботажником и агентом нескольких разведок враждебный государств.
— Но это… — проговорил Высик.
— Что? — генерал раскурил папиросу, но Высику не предложил.
— Это же неправда.
— Почему ты так уверен, что это неправда? — генерал прищурился.
— Так я же себя знаю. Зачем мне это подписывать? Зачем возводить на себя напраслину?
— Напраслину, говоришь? — Голоса генерал не повысил, но в его речи появились ядовитые интонации. — Ты мне будешь, подонок, толковать о напраслине? Должен знать, что у нас уже имеются все доказательства, когда мы предъявляем обвинение!
— Я этого не подпишу, — твердо сказал Высик.
— Подумай. Сам знаешь, что явка с повинной и чистосердечное признание являются смягчающими обстоятельствами.
Высик молчал.
— Мне неохота с тобой церемониться, — сказал генерал. — Сейчас отдам тебя в обработку, часа через три подпишешь как миленький. Хотя… — Он искоса взглянул на Высика. — Ты крепкий. Может, и сутки понадобятся. Только все равно в конечном итоге сломаешься и подпишешь. И одно пойми, дурак. Смертный приговор тебе не грозит. Скорей всего, десятку схлопочешь. Уйдешь в лагеря здоровым — глядишь, и выживешь. А если увезут тебя туда без живого места на теле и внутри, то ты через полгода лесоповала сыграешь в ящик, это как пить дать. Вот и подумай, стоит ли твоя жизнь того, чтобы ломать эту комедию.
Генерал положил золотую ручку и пристально посмотрел на Высика:
— Заметь, я с тобой по-хорошему. Пока.
Высик выдержал взгляд генерала и сказал:
— Меня же не из-за этого сюда привезли. Так? Вот и скажите, в чем меня реально обвиняют. — При этом голос его был хриплый и слабый, точно как в привидевшемся ему сне.
— В чем обвиняют? — генерал протянул руку — Дай сюда эту писульку.
Высик протянул ему бумагу, которую так и держал, двумя пальцами за уголок. Генерал положил листок рядом с собой.
— Что ж, поговорим. И от тебя будет зависеть, заставят тебя подписать это признание или нет. Тебе знакома такая фамилия — Хорватов?
— Нет, — ответил Высик.
— А Лампадов?
— Нет.
Генерал пристально наблюдал за реакциями Высика.
— А такие фамилии, как Слипченко и Буравников?
— Да, конечно. Я с ними познакомился не дальше, как позавчера.
— При каких обстоятельствах?
— Два дня назад на моей территории был убит человек, по ряду признаков похожий на ученого. Я предположил, что он мог идти от кого-то в дачном поселке Красный химик и отправился туда в поисках возможных свидетелей.
— Что тебе сказали академики?
— Если самую суть, то они заявили, что, возможно, знают этого человека, но не имеют права сообщить мне его имя. И вообще, что они должны при первой возможности проинформировать кого следует, а я должен забыть и о расследовании, и об убитом.
— И это все?
— Все.
— Если это все, то объясни, с чего тебе вздумалось звонить в Щербаков?
— Но я.. — Высик осекся.
— Запись твоего разговора показать тебе? Это я к тому, чтобы ты не вздумал придумывать чего не было или перевирать какие-нибудь слова.
— Я только хотел сказать, — стал объяснять Высик, — что раз вы знаете содержание разговора, то и без того понятно, зачем я
