Читаем без скачивания Русская трагедия. Дороги дальние, невозвратные - Нина Аленникова

Когда я закончила, наступило молчание; оно продолжалось всего несколько секунд, но казалось вечностью. «Казала бабка до самой смерти, да всэ черт знает що», – послышалась неожиданная оценка на малороссийском языке. Взрыв хохота раздался в зале, но он остановил его знаком руки и сказал, обращаясь ко мне: «Ты поняла, над чем тебе надо работать? Однако в тебе есть жизнь, при желании ты можешь добиться хороших результатов». Задав мне еще один отрывок пьесы, он обратился к другим. Галя и Женя поздравляли меня. «Он всех ругает, обвиняет в бездарности, тебя же похвалил. Несмотря на твой акцент, ты хорошо сказала». У меня на душе все ликовало. Этот лысый человечек имел какую-то силу влиять на всех. Все боялись его, но уважали и возлагали на него надежды.

Галя и Женя были совершенно другого круга девушки, не похожие на тех, с которыми я привыкла бывать. Женя была дочь парикмахера, блондинка с карими глазами, она была милая, добрая девушка. Галя была совсем другая. Она походила на французскую мидинетку[29], всегда в завитушках, накрашенные ногти, очень напудренное лицо. Нельзя было назвать ее хорошенькой, но она всегда смеялась, была полна чем-то новым, заманчивым. Быть может, разница, существующая между нами, манила меня. Между прочим, являться в школу даже с легким гримом или просто напудренной, никак не разрешалось. Если Пиотровский замечал, он сейчас же посылал умыться. Гале уже не раз попадало за ее любовь к косметике.

С первых же дней моего поступления в школу мы стали постоянно встречаться и образовали неразлучное трио. Пользуясь тем, что мы имели право на бесплатный вход во все театры, посещение которых очень поощрялось нашей администрацией, мы стали постоянно ходить всюду, на все новые пьесы, особенно в Малый театр и Александринку.

Дядя Жорж постоянно ворчал на мое недосыпание. Сам он ложился в девять часов вечера, но каждый раз вскакивал, когда я поздно возвращалась.

У меня давно зарождался в мыслях проект переехать в нижний, пятый этаж. Там сдавались меблированные комнаты, но я все откладывала эту затею, боясь огорчить бедного дядю Жоржа. Сама судьба помогла мне осуществить этот проект; неожиданно приехали к нам две племянницы дяди Жоржа, Ксеня и Марина из Туркестана, чтобы учиться в консерватории. Это были дочери его сестры, Нины Николаевны Гиппиус15, жены губернатора Ташкента. В нашей квартире сделалось тесно, особенно когда дети в конце недели возвращались из школ. Решили на общем совете, что мы все три переедем вниз, но будем часто навещать дядю Жоржа и даже частью столоваться у него.

Моя комната оказалась очень светлой и с балконом. Я поставила в нее свое старое пианино для уюта и быстро в ней обжилась. В этой квартире все комнаты были сданы, и когда мы поселились, увидели, что презабавные люди населяют эту квартиру. Ксеня и Марина, обе музыкантши, поставили себе рояль и барабанили с утра и до ночи. Рядом с ними жил старый, совершенно глухой полковник. Затем была моя комната. Последняя комната принадлежала старухе семидесяти пяти лет, грузинке Дшевашидзе, очень сохранившейся, веселой и неугомонной. По вечерам у нее были всегда гости, играли в карты до утра. На другой стороне коридора в первой комнате жили два холостяка, коммерсанты. Они всегда пели, иногда дуэтом, но чаще раздавался один звучный тенор. Если они не пели, то висели на телефоне в прихожей. Дома они бывали только по вечерам. Другая комната была занята молодой красивой парой. Она высокая, стройная блондинка с синими глазами, красивая и стильная. Он был кавказец, высокий брюнет с легкой преждевременной сединой, с неизменной трубкой в зубах. У них тоже были постоянные гости, играли в карты и балагурили. Последняя комната принадлежала какому-то бледнолицему типу, его звали Шумским. Он часто играл на гитаре или на балалайке и ходил к соседям пить чай. Прислуга Катерина и ее четырнадцатилетняя девочка Паша жили в большой кухне. Они бегали с самоварами из одной комнаты в другую.

По вечерам было особенно шумно. Звуки рояля, пение, гитара, споры за картами, телефонные звонки – все это сливалось в одно целое, неугомонное. Один вечер остался в памяти. Собрались у меня гости: Галя, Женя, неожиданно явился Баженов, узнав, что я поселилась самостоятельно. Спустился сверху кузен Коля, бывший в отпуску из лицея. У соседки происходили громкие споры, раздавалась музыка, пение, звонки – словом, все в квартире грохотало.

Я вышла в коридор заказать Екатерине самовар и увидела странную картину. Девочка Паша и ее мать сидели на полу и громко хохотали. Самовар шипел тут же рядом с ними. Старый полковник ходил по коридору, заложив руки за спину, и равнодушно на них смотрел. «В чем дело?» – спросила я, заражаясь их весельем. «Да у нас хоть святых вон выноси, а они: «Хоть бы звук, какая скука», – передразнила Екатерина полковника и снова рассмеялась. Бедный глухой взывал к жизни, было смешно и грустно. На его вопрос, почему мы все смеемся, Екатерина подошла к нему вплотную и в ухо ему крикнула: «Барин, да у нас тут содом и гоморра, хоть святых вон выноси, а вы: «Хоть бы звук». Полковник понял, что над ним смеются, махнул рукой и зашагал по коридору.

Я вернулась в свою комнату. Тот вечер был особенно веселый. Марина и Ксеня тоже появились, оторвавшись от своего рояля. В самый разгар веселья, уже после часа ночи, ворвалась к нам, предварительно постучав, моя соседка грузинка. У нее были бубны в руках, на плечах большая шаль с бахромой. «Не умеете веселиться. Вас вовсе не слышно, мое имя Дшевашидзе». И тут она забарабанила в свои бубны и начала отплясывать что-то вроде лезгинки. Мы все пришли в восторг и обещали ей, что будем весело проводить вечер, вернее, ночь. Она как ни в чем не бывало вернулась к своим старикам, и вист продолжался до утра. В тот период я очень подружилась с Ксеней и Мариной, охотно заходила в их комнату, слушала их музыку. Особенно хорошо играла Марина, у которой, кроме хорошей техники, было что-то своеобразное, захватывающее. Даже Бетховена она играла по-своему, хотя вовсе не искажала его великолепных произведений. Они обе были хорошенькие, но Ксеня выглядела старше, Марина казалась девочкой. Дядя Жорж ее особенно любил и считал ее самой талантливой из всех его детей и племянников.

Мой первый выход с Баженовым, Галей и Женей был очень удачный. Женя предложил нам посетить «Бродячую собаку» после театра. Смотрели мы пьесу А. Додэ «Сафо» в Малом театре. Играла Миронова, олицетворяя тонко и талантливо французскую даму полусвета. Мы все окончательно в нее влюбились, вообще мы не пропускали ни одной пьесы, в которой она участвовала. Женя выступал в своей оперетке, он должен был за нами приехать после окончания спектакля. Но его роль кончилась раньше, так что он не заставил нас ждать. Лихач быстро довез нас на Михайловскую, где находилась Бродячка. Чтобы очутиться в ней, надо было спуститься вниз, как будто в подвал. Над дверью висели два фонаря; она открывалась без звонка. Мы вошли в сплошной хаос и гам. В углу находилась треугольная эстрада, на которой играли какие-то гитаристы, в тот момент, когда мы вошли. Много публики сидело за столом; кухня находилась тут же, с небольшим окошком, через которое передавались всевозможные яства и напитки. Все пили и громко разговаривали. Рядом была другая комната в другом духе. Она вся была в коврах, даже стены ее были ими увешаны. Вдоль стен стояли длинные, узкие скамейки, также покрытые ковровой тканью. Здесь был полумрак, разноцветные фонарики горели во всех углах, еле освещая эту странную, вроде турецкой, комнату. Несколько пар сидели очень чинно и прилично. Не успели мы сесть за один из столов, как Женя нам пояснил: «Вы здесь увидите всех наших знаменитостей». Действительно, вскоре появился Сладкопевцев[30], продекламировал на эстраде что-то особенное. Затем стали появляться толпой знакомые фигуры: увидели Судейкина[31], писательницу Вербицкую[32], от которой сходили с ума все гимназистки. Явился Юнг и пришел в полное недоумение, увидев нас. Больше всех удивила нас Миронова; она появилась с большой компанией в три часа ночи. Женя без конца бегал к окошку за питьем. Мы уже давно поели и перешли на кофе, но Женя нас уверял, что в Бродячке непременно надо быть пьяным, иначе смака не поймешь. Не знаю, поняли ли мы что-нибудь или нет, но ужасно устали к утру, наслушавшись всевозможной музыки, декламации, и, не будучи знакомыми с артистами, как будто с ними сблизились. «Непременно нужно вернуться», – говорила Галя, они обе остались в восторге от Бродячки.