Читаем без скачивания Русская трагедия. Дороги дальние, невозвратные - Нина Аленникова

Мой первый выход с Баженовым, Галей и Женей был очень удачный. Женя предложил нам посетить «Бродячую собаку» после театра. Смотрели мы пьесу А. Додэ «Сафо» в Малом театре. Играла Миронова, олицетворяя тонко и талантливо французскую даму полусвета. Мы все окончательно в нее влюбились, вообще мы не пропускали ни одной пьесы, в которой она участвовала. Женя выступал в своей оперетке, он должен был за нами приехать после окончания спектакля. Но его роль кончилась раньше, так что он не заставил нас ждать. Лихач быстро довез нас на Михайловскую, где находилась Бродячка. Чтобы очутиться в ней, надо было спуститься вниз, как будто в подвал. Над дверью висели два фонаря; она открывалась без звонка. Мы вошли в сплошной хаос и гам. В углу находилась треугольная эстрада, на которой играли какие-то гитаристы, в тот момент, когда мы вошли. Много публики сидело за столом; кухня находилась тут же, с небольшим окошком, через которое передавались всевозможные яства и напитки. Все пили и громко разговаривали. Рядом была другая комната в другом духе. Она вся была в коврах, даже стены ее были ими увешаны. Вдоль стен стояли длинные, узкие скамейки, также покрытые ковровой тканью. Здесь был полумрак, разноцветные фонарики горели во всех углах, еле освещая эту странную, вроде турецкой, комнату. Несколько пар сидели очень чинно и прилично. Не успели мы сесть за один из столов, как Женя нам пояснил: «Вы здесь увидите всех наших знаменитостей». Действительно, вскоре появился Сладкопевцев[30], продекламировал на эстраде что-то особенное. Затем стали появляться толпой знакомые фигуры: увидели Судейкина[31], писательницу Вербицкую[32], от которой сходили с ума все гимназистки. Явился Юнг и пришел в полное недоумение, увидев нас. Больше всех удивила нас Миронова; она появилась с большой компанией в три часа ночи. Женя без конца бегал к окошку за питьем. Мы уже давно поели и перешли на кофе, но Женя нас уверял, что в Бродячке непременно надо быть пьяным, иначе смака не поймешь. Не знаю, поняли ли мы что-нибудь или нет, но ужасно устали к утру, наслушавшись всевозможной музыки, декламации, и, не будучи знакомыми с артистами, как будто с ними сблизились. «Непременно нужно вернуться», – говорила Галя, они обе остались в восторге от Бродячки.

Когда мы вышли на воздух, несмотря на семь утра, была еще зимняя темнота. Спать не хотелось, но голова кружилась от ночи, проведенной в сплошном дыму. Женя мне сказал, что Юнг непременно передаст Михаилу Семеновичу, что он нас туда затащил и что ему попадет за это. Меня это рассердило. «Вы вечно его боитесь, не все ли ему равно, где я бываю». – «Нина, вы отлично знаете, что ему вовсе не все равно», – настойчиво твердил он мне. По дороге решили, что Галя пойдет ночевать ко мне, мы находились недалеко от моего дома. Баженов проводит Женю домой. Утром, к счастью, у нас было фехтование и можно было пропустить и выспаться всласть. «Сестра ничего не заметит, подумает, что я на курсы ушла», – сказала Галя. «А если заметит, что ты не ночевала?» – «Ну уж тогда будет скандал. Моя сестра замужем за ужасным мещанином, а в общем они оба допотопные». Однако нам не удалось поспать, как мы надеялись.

Сквозь сон услышала я барабанный бой в мою дверь. «В чем дело?» – вскрикнула я, отыскивая ощупью мои туфли. Послышался голос отца, как всегда раздраженный, сердитый. «Неужели ты до сих пор спишь? Ведь уже одиннадцатый час. Открой дверь», – прибавил он категорически. «Ко мне нельзя, у меня ночует подруга». Отец откашлялся и после маленькой паузы сказал: «Когда будешь готова, подымись наверх. Мне надо серьезно с тобой поговорить». – «Хорошо», – буркнула я и снова влезла в постель.

Вот так приключение, отец явился; я очень волновалась, и мы с досады закурили. Я рассказала Гале о наших отношениях, и мы начали обсуждать положение. «Ведь он не знает, что я на курсы поступила, значит, предстоит бурное объяснение. Я никак не предполагала, что он так скоро появится в Питере». Позвонив Катерине, я ей заказала самовар и начала быстро умываться холодной водой и приводить себя в порядок. Галя занялась своим маникюром. После чая она отправилась к себе домой, а я наверх. Мое сердце сильно колотилось в груди, но я твердо решила вынести стычку.

Вошла я в столовую, где сидел отец, куря длинную папиросу с большим мундштуком. Он строго на меня посмотрел, не поздоровался и, крякнув, сразу заговорил: «Ты, оказывается, с артистами водишься? Даже с одним всем известным роман затеяла?» – «Кто тебе такую ерунду сказал?» – сдержанно промолвила я. Отец ухмыльнулся как-то двусмысленно и продолжал: «Артисты артистами, но у тебя флирт с известным опереточным актером, и тянется это еще из Одессы. Хорошенькая там о тебе молва идет, нечего сказать». Я окинула всю комнату безнадежным взглядом, никого не было. Мне вдруг захотелось сказать отцу что-то дерзкое: напомнить нашу встречу в «Северной», но я сдержалась и промолчала. «А на какие это ты курсы ходишь?» – продолжал свой допрос отец. В такие моменты его лицо было желтое, злое и неприятное. Сердце тоскливо сжалось, хотелось бы, чтобы этот разговор скорее кончился. «Я хочу пройти театральные драматические курсы, чтобы впоследствии играть на сцене», – спокойно и твердо произнесла я. Выражение его лица ничуть не изменилось, все та же лукавая и злая улыбка, все тот же пронизывающий, колючий взгляд. «Талант в себе предполагаешь или напел кто-нибудь об этом?» Он продолжал свою инквизицию, подергивая усы, смотря по сторонам. «Никто мне ничего не напел, я просто люблю театр, и если сумею окончить курсы, буду играть». – «Я всегда предвидел, что из тебя бог знает что выйдет», – ответил он, обращаясь теперь к вошедшему дяде Жоржу, тот подошел и ласково поцеловал меня. «Перемелется», – сказал он, потрепав меня по плечу. «То, что на курсы поступила, в этом я не вижу ничего особенного. Артисткой быть не позор. Да, хорошей, известной артисткой – это не позор, а трепаться зря на подмостках – это хуже чем позор», – продолжал он свое ворчание. Дядя Жорж ласково улыбался, взяв меня за руку, он сказал: «Твоя Нина молодец, она самостоятельна и благоразумна не по годам». – «Ведет себя отвратительно, ничего молодецкого нет», – продолжал сердито кичиться отец и тут же начал рассказывать дяде Жоржу о скверных слухах обо мне в Одессе, подчеркнул, что я позорю его имя и вообще с трехлетнего возраста была невозможной. Гувернантки не держались, из одесского института выгнали, в петербургском тоже вела себя отвратительно, ничего молодецкого нет. Когда он говорил, его голос дрожал от волнения. Я молчала, дядя Жорж был на моей стороне. Вся эта сцена меня не пугала, я думала о другом.