Читаем без скачивания Гамп и компания - Уинстон Грум

«БОЛВАН КЛАДЕТ КОНЕЦ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ», гласит заголовок.

Очевидно случайная ошибка при выбивании мяча привела к тому, что, как считают некоторые эксперты, станет концом почти пятидесятилетнего разрыва между Востоком и Западом.

Источники сообщили «Тайме», что рядовой армии США по имени Форрест Гамп, как утверждают, неудачно пнул футбольный мяч во время внутриармейской игры вчера в Германии. Далее этот мяч проплыл над Берлинской стеной и приземлился на поле для игры в европейский футбол на территории Восточной Германии, когда там шли последние секунды футбольного матча за Кубок мира между Восточной Германией и Советским Союзом.

Источники заявили, что мистер Гамп затем перелез через стену, чтобы вернуть ошибочно пущенный мяч, который к тому времени уже вызвал массовые возмущения на матче в европейский футбол. Взбешенные футбольные фанаты числом от восьмидесяти пяти до ста тысяч в дальнейшем принялись преследовать мистера Гампа с явным намерением причинить ему телесные повреждения.

Мистер Гамп, который квалифицируется сведущими людьми как умственно отсталый, побежал назад к стене и стал перебираться обратно на территорию Западного Берлина. Источники утверждают, что восточные футбольные фанаты в своем стремлении схватить мистера Гампа погнались за ним до стены, через стену и в этом процессе принялись разбирать барьер, который уже несколько десятилетий стоял там как символ коммунистического угнетения.

В дальнейшем радостные берлинцы всех политических убеждений объединили усилия в снесении стены и в итоге устроили то, что источники описали как «крупнейший в мире стихийный уличный праздник и пивной фестиваль».

Во всеобщем смятении мистер Гамп, судя по всему, скрылся без каких-либо телесных увечий.

Окончательный счет матча в европейский футбол между Восточной Германией и Советским Союзом так и остался 3:3. Сведениями о счете игры в американский футбол ко времени ее внезапного прекращения в данный момент мы не располагаем.

— Гамп, ты полудурок, — говорит начальник гарнизона. — Из-за тебя больше нет коммунизма — у нас нет больше причины, чтобы здесь оставаться! Даже чертовы русские поговаривают о том, что надо бы насрать на коммунизм! С кем мы, дьявол тебя подери, будем воевать, если коммунистов совсем не останется? Ты, идиот, сделал всю эту армию ненужной. Теперь наши жопы отправят домой в какой-нибудь богом забытый гарнизон в Палукавиле, и мы потеряем самое лучшее место службы. О таком месте службы, которое находится прямо здесь, у чудесного городишки в немецких Альпах, можно только мечтать! А ты, Гамп, уничтожил мечту каждого солдата — должно быть, ты совсем выжил из своего жалкого ума!

Еще какое-то время начальник гарнизона продолжает в том же духе, молотя по столу кулаком и разбрасывая свое говно по всему штабу, но суть его аргументов я уже уловил. Спорить с ним мне радости мало. А потому, когда он закончил, я прошел в сортир и приступил к исполнению своих новых обязанностей, которые заключались в том, чтобы непрерывно скрести там каждый кусок кафеля при помощи зубной щетки и какого-то очистителя для ванных. Сержанту Кранцу за его связь со мной поставлена задача идти следом и натирать кафель до зеркального блеска. По этому поводу он тоже не очень счастлив.

— Когда мы гусеницы танков чистили, у нас тоже ничего хорошего не получалось, — так он это излагает.

Раз в неделю, по воскресеньям, я получаю разрешение на выход в городок, но начальник гарнизона приказал двум сотрудникам военной полиции всюду меня сопровождать и не выпускать из виду. Это, понятное дело, несколько затрудняет для меня продолжение неясных взаимоотношений с Гретхен, но мы стараемся как можем. Теперь чаще всего бывает слишком холодно, чтобы ходить на пикники в горы, потому как в Альпах зимой становится морозно. Чаще всего мы заходим в пивнушку, садимся за столик и просто держим друг друга за руки, а сотрудники ВП не сводят с нас тем временем огненных взоров откуда-нибудь неподалеку.

Гретхен по-настоящему чудесная девушка, и она не хочет пробыть всю свою оставшуюся жизнь официанткой, но не знает, чем ей еще заняться. Она очень красива, но считает, что жизнь во многом обошла ее стороной.

— Я уже не так молода, чтобы стать моделью, — говорит она, — und слишком молода, чтобы отказаться от всего остального. Возможно, я поступлю в университет. Я еще хочу кем-нибудь стать.

— Угу, — говорю я, — это было бы славно. Я в свое время ходил в университет.

— Ja, Форрест? Und чему ты там учился?

— Футболу, — говорю.

— Ах!

Славные деньки, как говаривала моя мама Гамп, обычно не длятся вечно, и эти не стали исключением.

Прошло не особо много времени, как начальник гарнизона собрал нас всех на парадном плацу и сделал объявление.

— Итак, ребята, вот вам сразу хорошие новости и плохие новости.

При этих его словах от солдат послышалось глухое ворчание.

— Плохие эти новости, — продолжает начальник, — для тех трусов из ваших рядов, которые просто сосут свое жалованье и не желают выполнять свой солдатский долг.

Опять ворчание.

— А хорошие эти новости для тех из вас, кто желает начать убивать и умирать — что, как вам известно, и есть занятие солдата. Для этого вам будут предоставлены все возможности — благодаря одному сукиному сыну по имени Саддам Хуйсейн, который главный а-раб в Ираке. Он теперь затеял войну против нашего главнокомандующего, президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Герберта Уокера Буша.

Тут часть ворчания сменяется криками восторга.

— Короче говоря, — заканчивает начальник, — мы намерены отправиться в Ирак и высечь его языческую жопу!

Так мы и сделали.

Вечером накануне отъезда я получил разрешение на выход в городок, чтобы в последний раз повидаться с Гретхен. Она как раз накопила достаточно деньжат, чтобы поступить в университет, и даже уже сходила на первые занятия.

— Ах, Форрест, — говорит Гретхен, — это так замечательно! Я изучаю английский!

Мы взялись за руки и немного прошлись, а потом я рассказал ей, что происходит. Гретхен не стала кричать или махать руками, ничего такого, только крепче сжала мою руку и сказала, что уже думала о такой возможности.

— Всю жизнь, — говорит Гретхен, — я училась не зависеть от того хорошего, что случалось. Но я по-прежнему всегда надеюсь, что это хорошее будет случаться. В один прекрасный день ты вернешься, ja?

— Ja, — сказал я ей, хотя и не знал, правда это или неправда. В конце концов, в моей жизни обычно ничего хорошо не складывалось.

— Когда ты вернешься, — говорит Гретхен, — я буду говорить по-английски так же хорошо, как ты.

— Ja, — говорю.

В общем, на следующее утро мы покинули Германию.

Перво-наперво мы погрузили все наше барахло, куда входили танки, самоходки и всякая такая ерунда, а потом отплыли в Саудовскую Аравию. Когда мы туда прибыли, наша дивизия насчитывала восемнадцать тысяч солдат. Если прибавить это к остальной нашей армии, мы составили около миллиона против вдвое большего числа а-рабов, и наш командующий, генерал Норман Шайскопф, сказал, что этого вполне хватит для честного боя.

Саддам и его а-рабская армия заняли маленькую страну Кувейт, известную в основном тем, что там имелась целая куча нехтяных скважин. По сути дела, в этом мелком Кувейте нехти было достаточно, чтобы десять лет обеспечивать все Соединенные Штаты Америки — потому-то, как я прикидываю, мы там и оказались. Мы собирались выбросить оттуда а-рабов Саддама, чтобы сохранить за собой нехть.

Единственное, что осталось у меня в голове от Саудовской Аравии, это песок и пыль. Всюду, куда бы мы ни пошли, были горы песка и пыли. Вечно лезет в глаза, в уши, в нос и в одежду, а как только все с себя смоешь, так еще больше этого чертова песка и пыли туда набивается. Кто-то говорит, что армию повезут в грузовиках по песку и пыли, чтобы жизнь не казалась нам сахаром, когда придется сражаться с Саддамом Хуйсейном.

Поскольку никаких сортиров тут и в помине нет, не считая ямок в песке, то мы с сержантом Кранцем вернулись к исполнению своих обязанностей по очистке гусениц танков. Правда, на этот раз нам уже пришлось счищать с них не грязь, а пыль и песок. Каждый день мы с сержантом обмахиваем гусеницы, которые, понятное дело, через пять минут становятся такими же грязными, какими были до этого.

Так или иначе, в один прекрасный день нам дают увольнительную, и мы идем в городок.

Наши парни шибко недовольны, если учесть, что в этой самой Саудовской Аравии нет ни виски, ни женщин. Больше того, виски и женщины здесь запрещены законом — ну, виски точно, да и женщины, пожалуй, тоже. Иначе чего ради им бегать по округе внутри огроменных плащей, так что ничего, кроме их глаз, и не увидишь. А-рабские мужчины тоже носят такие плащи, и большинство из них расхаживает в тапочках с загнутыми кверху носами. Кто-то говорит, что когда они в этой чертовой пустыне садятся посрать, то обеими руками за эти загнутые носы держатся. Так им, мол, легче равновесие сохранять. Вот такие дела.