Чуть поодаль за столиком группа хорошо одетых кавказцев. К группе кавказцев подходит пожилой человек и предлагает кавказцам купить у него собранные им лекарственные травы. Слышно, как человек произносит слово «мелисса». Кавказцы не проявляют интереса к травам. Нэт, спасибо, мэлисса нам нэ нужна.
Возникло четкое ощущение, что - все, программа пребывания в городе Брянске исчерпана. Хотя еще полно времени, можно еще посмотреть то и это, но стоит ли, все, что нужно, мы уже увидели и почувствовали.
Побродили немного по улице Горького, пофотографировали стоящие на ней симпатичные - в основном сталинские - домики. После посещения останков дома 47 все окружающие улицы, дома и виды подернулись едва заметной пеленой легкой грусти. Грустно все это, товарищи. Что именно «все это» - не очень понятно, но все равно грустно. Маленький, огромный, местами красивый и даже элегантный, местами ужасающе провинциальный, немного грустный город. Хотя, наверное, ничего в нем особо грустного нет, просто настроение такое было в тот момент, да.
Вышли на проспект Ленина и не сговариваясь повернули к гостинице. Сидя в номере, скоротали за вялыми разговорами время до поезда, потом взяли такси, поехали на вокзал, сели в блестящий бело-синий поезд и уехали в Москву.
* МЕЩАНСТВО *
Мария Бахарева
Немец рыжий и шершавый
Лубок - оружие патриота
К началу Первой мировой лубок был мертв уже почти полстолетия. Последний всплеск популярности «народных картинок», как называл их Дмитрий Ровинский, пришелся на годы русско-турецкой войны. Но и тогда интерес к лубку был довольно вялым, так что говорить о его возрождении не приходилось. Причин тому было две.
Во-первых, лубки сгубила цензура. Долгое время они ей не подчинялись и выпускались совершенно свободно. Однако 23 мая 1850 года министр народного просвещения России князь П. А. Ширинский-Шихматов издал указ, согласно которому лубки приравняли «к афишам и мелким объявлениям». Это означало, что ни один лубок больше не мог появиться на свет без одобрения цензуры. Для едкого площадного искусства такой указ был равносилен полному запрету, тем более что изданные до выхода указа лубки предписывалось уничтожить. Московские офени и печатники долго вспоминали ночь, когда по городу ходили отряды полицейских, уничтожавшие готовые лубки и печатные доски.
Во-вторых, лубки не поощряла интеллигенция. Еще в XVIII веке Антиох Кантемир в порыве самоуничижения предсказывал своим стихам позорное будущее на лотке офени: «Гнусно лежать станете, в один сверток свиты иль с Бовою, иль с Ершом». А когда в 1824 году профессор Московского университета П. М. Снегирев подготовил для Общества любителей российской словесности статью о лубках, опубликовать ее удалось не сразу, ибо «можно ли и должно ли допустить рассуждения в почтенном Обществе о таком пошлом, площадном предмете?». И хотя со временем изучение лубков перестало быть предосудительным, образованная часть русского населения еще долго считала их чем-то низким, приучая народ к грамоте с помощью доступных брошюр -как это делали, например, Толстой и Гаршин в издательстве «Посредник».
Но на рубеже веков все поменялось. Культура модерна ввела другую систему координат. Просвещенные русские восхищались творчеством Пиросмани и сравнивали его картины с виденными в Париже работами такого же самоучки Анри Руссо. Бурлюк с гордостью демонстрировал знакомым свою коллекцию вывесок, сделанных провинциальными мастерами, а Экстер потчевала своих гостей из расписной украинской посуды.
Поэтому естественно, что уже в первые дни войны именно лубок стал одним из главных агитационных инструментов. Наивность традиционных лубочных изобразительных средств более чем отвечала общим культурным тенденциям. Кроме того, в обществе царил патриотический подъем, и все исконно русское пользовалось невероятным успехом. Это очень напоминало 1812 год - не случайно в обиход снова вошли термины «отечественная война», «великая война», «священная война». Сотни типографий по всей стране приступили к производству лубков. Типография «Н. Н. Софронов, А. П. Прядильщиков и К°» издавала серию «Великая европейская война», Ф. Г. Шилов выпустил альбом «Картинки - война русских с немцами», типография Машистова непрерывно печатала народные картинки с самыми разными сюжетами. Огромными тиражами издавали лубки в типографии Сытина и скоропечатне Левенсона. Их пытались выпускать даже в чопорном Петрограде, не связанном со старинными лубочными традициями, - впрочем, получалось не так успешно, как в Москве и провинции. Рисовали их не только безымянные художники-любители, но и профессиональные мастера - Георгий Нарбут, Дмитрий Моор, Ре-Ми, Казимир Малевич, Аристарх Лентулов, Давид Бурлюк и т. д. По свидетельствам, приведенным в книге 1916 года «Лубок и война», за 1914-1915 годы в России были выпущены тысячи разных наименований лубочных картинок, расходившихся удивительными даже по современным меркам тиражами.
Особенно чутки были производители лубков к русским военным подвигам. Например, казак Кузьма Крючков, убивший в кавалерийской атаке нескольких немцев, благодаря лубкам превратился в мифическую фигуру, наравне с былинными богатырями. Десятки лубков (только в коллекции Российской государственной исторической библиотеки таких двадцать пять) на разные лады описывали подвиг Крючкова:
Четыре русских казака,А немцев было тридцать два.И вот один казак КрючковВдруг в кучу врезался врагов.Три остальных за ним спешатИ немцев вкруг себя крошат.И вот чрез несколько минутНастал для немцев уж капут.
Или:
Храбрый наш казак КрючковЛовит на поле врагов.Много ль, мало, не считает,Их повсюду подцепляет.Как догонит - не милует,Сзади, спереди шпигуетПо возможности еликуСколько влезет их на пику.
Впрочем, Крючков был хоть и главным, но не единственным героем войны, удостоившимся чести попасть на лубочные страницы. Известны «Подвиг рядового Василия Рябова», «Подвиг штабс-капитана Нестерова», «Геройский подвиг телефониста Алексея Манухи», «Геройский подвиг сестры милосердия Риммы Ивановой».
Забавные стихи на героических лубках нередко сменялись патетической прозой: «Военный летчик шт.-кап. П. Н. Нестеров увидев в районе Желкиева вражеский австрийский аэроплан летящий над расположением наших войск и собиравшийся бросать в наши войска бомбы поднялся и полетел навстречу врагу, атаковав вражеский аэроплан, врезался в него своим аппарат. Сбросив вниз, но благодаря роковой случайности, задел своим шасси о пропеллер австрийскаго аэроплана, причем получился сильнейший толчек, вследствии чего Нестеров ударился о спинку сиденья и получил перелом спинного хребта, смерть последовала моментально. Нестеров погиб смертью героя предотвратив жертвы в наших войсках от бомб противника. Покойный был известен всему миру, так как первый сделал мертвую петлю и слыл за лучшаго неустрашимаго русск. летчика».
Помимо образа героя лубок создавал и образ врага: жестокого (в годы войны впервые появились лубки, запечатлевшие зверства противника, - «Немецкие мародеры», «После набега немцев», «События в Калише»), недалекого (немцы на лубочных картинках то и дело попадали впросак) и слабого (на батальных лубках часто изображались сцены крупных поражений войск противника: «Поражение немцев под Неманом», «Взятие Львова», «Гибель германского крейсера Магдебург»). Разумеется, обыгрывались и конфессиональные различия между русскими и немцами - на лубках «Враг рода человеческого» и «Вильгельм в преисподней» противник Святой Руси кайзер Вильгельм представал Антихристом.
Поддержать дух бойцов и принизить образ врага были призваны сатирические лубки, или, как их еще называли, лубочные плакаты. Они были особенно популярны в народе. Даже неграмотные любили рассматривать их: вот казаки секут кайзера Вильгельма, вот бравый русский солдат ведет целый отряд жалких пленных немцев, вот Вильгельм и Франц-Иосиф сидят в калоше, а вот солдат травит тараканов-пруссаков… «Враг слаб и туп, - говорили эти картинки, - не может он тягаться с русским солдатом. Мы разобьем его за неделю!» Писатель Вадим Шефнер, вспоминая о детстве, описывал одну из сатирических военных лубочных серий так:
«На одной картинке изображен большой глиняный горшок. Горшок не простой: у него есть глаза, нос, рот, а вместо волос - как бы шапка из аппетитно вздувшейся, готовой перевалиться через край гречневой каши. Рядом с горшком лежит сосиска - и в то же время она и человечек, притом в военной форме. Чуть поодаль - важная, толстая человекообразная колбаса с заплывшими глазками и в остроконечной каске. Внизу текст:
